После этого Эмильбек показал мне фабричный цех, где оборудование 1950-х годов казалось чем-то из далекого будущего. Пока ткачихи были на обеде, я решила походить вокруг и самостоятельно изучить станки. Эмильбек ждал меня снаружи. После нескольких минут он все-таки вернулся; его лицо было мокрым от слез.

– Мне сейчас так плохо, – признался он.

– Но здесь столько милых девушек, – ободряюще сказал я. – Найдешь себе другую, не сомневайся.

Он покачал головой:

– У меня сегодня нехороший день.

Закончив экскурсию, мы снова прошли мимо мастерской вышивальщиц. Усевшись рядышком, девушки обедали. Та, в которую был влюблен Эмильбек, выставила вперед айпод, пока три другие, нагнувшись перед экраном, чтобы поместиться в кадр, хихикали, совершенно не обращая никакого внимания на отвергнутого поклонника.

– Не люблю я эти современные технологии, – пробормотал Эмильбек. – Лучше уж потратить время на чтение книг. Когда у меня есть свободное время, я все время книги читаю. Предпочтительно на английском, а в последнее время в основном Шекспира.

Когда мы добрались до магазина, где обычно завершаются экскурсии, он взял себя в руки, снова превратившись в гида:

– А вы знаете, почему Маргилан называется Маргиланом?

– Не знаю.

– Это имя придумал Александр Македонский, – сказал он. – По дороге на Восток он останавливался здесь на обед, который состоял из хлеба и молока. На персидском молоко звучит как «марг», а хлеб называется «нан» на обоих языках – на персидском и на узбекском.

– Вы всегда как-нибудь да пересекаетесь с этим Александром, – сказала я со смехом. – Похоже, что по дороге на Восток он успел посетить бесконечное количество мест. Половина Центральной Азии считает себя его потомками!

– Александр Великий был узбеком, – услышала я голос позади себя, говоривший на прекрасном английском. Обернувшись, я увидела единственного клиента магазина – это был высокий брюнет в кожаной куртке и дорогих брюках.

– Греки поспешили бы с этим не согласиться, – возразила я.

– Да, он был узбеком, – самоуверенно повторил мужчина. – Его настоящее имя было Искандер, и его дед также был узбеком.

– Для меня это нечто новое, – сказала я. – Предполагаю, что как и для большинства греческих историков.

Мужчина как будто бы не заметил моей иронии.

– Греки – это тоже узбеки, – сказал он. – Изначально существовало три типа греков, а черные греки – это были на самом деле узбеки.

– Разве узбеки не были изначально кочевниками, которые в XVI в. пришли сюда с территории, расположенной к северу от Аральского моря? – Я поискала глазами Эмильбека, чтобы получить от него поддержку, но его уже не было.

– Нет, – уверенно сказал высокий. – Они пришли с юга. Они были греками.

– Но вы ведь только что сказали, что это греки были узбеками?

– Это именно то, что я сейчас говорю. Узбеки были греками.

Смысла спорить с подобной логикой не было никакого, однако это в очередной раз продемонстрировало мне, насколько тесно связана история Центральной Азии с большим внешним миром. Народы Центральной Азии никогда не жили в изоляции, но на протяжении тысячелетий им, вероятно, приходилось иметь дело с вторжениями армий, пришедших с востока и с запада, с севера и юга. Народы подтягивались сюда со всех сторон света; некоторые оставались на более или менее продолжительное время, а некоторые в конечном итоге обустраивали в степи собственные дома. Среднюю Азию всегда характеризовало именно ее центральное положение в самом сердце Азии, между Европой и Востоком, посреди торгового пути между Востоком и Западом. Ее судьба, ее местоположение, поток людей и идей привели в конечном итоге к тому, что такие города, как Самарканд и Мерв, в свое время превратились в процветающие центры знаний.

Период Советской власти, когда Центральной Азии отводилось место на окраине империи и к тому же за жесткой колючей проволокой, стал для них просто какой-то исторической аномалией. Однако именно благодаря этому необыкновенному состоянию изоляции и замкнутости до наших дней дошла потрясающая коллекция советского искусства.

А также благодаря упорным усилиям русских людей.

Музей в пустыне