Читаем Совьетика полностью

Кубинцу понравилась его хорошенькая соседка- белокурая Жози из какого-нибудь Дорсета, и он, естественно, по-кубински пытался забросать ее комплиментами. Боже упаси, он вовсе не приставал к ней – он просто оказывал ей знаки внимания. Но на непонятном ей испанском языке. А еще у него с трудом поворачивался язык из-за церебрального паралича – и именно это, по-моему, напугало ее больше всего. Жози смотрела на него почти с какой-то гадливостью и незаметно пыталась от него отодвинуться.

Когда я увидела, как эта хорошенькая дурочка реагирует на спортсмена-инвалида – красивого темнокожего парня, на которого заглядывались бы девушки всех времен и народов, если бы он не сидел в инвалидской коляске и не говорил бы с таким большим напряжением, я вспомнила СИРЕН, вспомнила танцующих кубинских докторов -и у меня сжалось сердце. Маленькая, глупая английская мерзавка!

– Давайте поменяемся с Вами местами!- предложила ей я. Она обрадовалась так, словно я явилась на белом коне спасти ее от ужасов преисподней:

– Ой, правда? Вы уверены? Спасибо, огромное Вам спасибо!

Пустая глупышка.

– Чего это она? – недоуменно сказал кубинец мне, когда я села с ним рядом. – Ничего не сказал же чике, кроме того, что она красивая…

Я махнула рукой:

– Лос инглесес … – мол, что с них взять…

Понять его и вправду было нелегко. Тем более с моим мизерным знанием испанского. Но я старалась. И парень начал расцветать на глазах. Когда мы пролетали над Саянами, и мне вспомнилось наше советское одноименное ситро, он уже читал мне наизусть какие-то революционные поэмы и цитировал Че, Камило и Хосе Марти. А потом мы с ним хором пели «Катюшу» и «Гимн 26 июля». Один из его товарищей по команде, проходивший мимо нас, увидел, как мы поем, подмигнул моему кубинскому соседу и протяжно, с одобрительным выражением сказал ему:

– Mа-а-аchо !

А Ойшин, оказавшись по соседству с англичанкой, совсем прокис, закрыл глаза и притворился спящим…

…– Женя, мы только еще начинаем работать, а ты уже чуть было себя не выдала!- сказал он мне, когда через долгие 12 часов мы пересели в Париже в самолет на Лиссабон.

– Это еще почему? До Кюрасао нам еще лететь и лететь.

– Никогда нельзя быть чересчур осторожным. А ты проявляешь такой интерес к кубинцам.

– Это не интерес, это человеческое участие, понимаешь ты, Железный Дровосек? – рассердилась я, – Ты что, не видел, как эта маленькая поганка чуть не довела парня до слез? Знаешь, как важно для инвалида чувствовать, что к нему относятся как к любому обыкновенному человеку?

– Знаю, – неожиданно резко оборвал меня Ойшин. И уже мягче добавил – Удивляюсь я на тебя, Женя. Никогда еще не сталкивался в жизни в подобным идеализмом. Только в книжках. Революционер должен быть практичным.

– То-то вы добились больших успехов на революционном поприще со своей практичностью, – не удержалась я, – Особенно в Полеглассе и в Твинбруке. Ну просто авангард мирового революционного движения. Еще немножко – и оттуда все население разбежится.

– Я тебе сейчас объясню…

– Не надо мне ничего объяснять. Не учите меня жить, парниша. А если я вас не устраиваю, то надо было послать с тобой пару-тройку ваших «восходящих звезд»…

– Ш-ш-ш… – он схватил меня за руку.

Я была так возмущена, что вырвала ее у него.

– Вот чудачка! Ну, не обижайся так, но при нашей работе надо сдерживать себя…

– А я и сдерживаю. Иначе ты бы уже давно вылетел через иллюминатор!

Ри Ран нашел бы, что на это ответить. Но Ойшин только молча побагровел и отвернулся. «Зануда!»- подумала я. – «И он еще мне когда-то так нравился!»

Всю оставшуюся дорогу до Лиссабона мы не разговаривали. Хорошенькое начало для совместной работы, что и говорить!

Наверно, мне надо было промолчать. Иногда кажется, что женщина всегда обязана молчать – и что в этом залог успеха любых ее отношений с противоположным полом, от деловых до дружеских и уж тем более до личных. Но нет, это не так – ведь с Ри Раном я могла говорить обо всем на свете, не опасаясь его реакции…Самое замечательное, что с ним можно было спокойно говорить даже об очень возвышенных вещах – без боязни натолкнуться в ответ на цинизм и непонимание. Ри Ран, Ри Ран, где ты сейчас? Когда я тебя теперь увижу?…

Когда мы прилетели в Лиссабон, уже смеркалось. Было еще совсем тепло, хотя осень уже перевалила за середину. Португальский язык, раздававшийся вокруг нас, здорово напомнил мне папиаменто. Многое было мне понятно, хотя португальский я никогда специально не учила.

Багажа ни у меня, ни у Ойшина с собой почти не было. Мы спокойно прошли через паспортный контоль, таможню и, выйдя наружу, вопросительно уставились друг на друга. Я не выдержала первой:

– А дальше что?

– А дальше мы берем напрокат машину и едем в Кашкаиш. У тебя водительские права с собой?

– А раньше ты спросить не мог?

– Что, значит, нету?

– Есть. Но я не водила машину уже давно. И меня учили ездить по другой стороне дороги! А ты сесть за руль случайно не желаешь?

Ойшин замялся:

– А у меня нет прав. И никогда не было.

– Великолепно.

Мы постояли еще несколько минут в раздумьи, что же теперь делать.