Читаем Совьетика полностью

«В этом отношении я верю в Западного человека, в его ум, устремленный к великим целям, его благие намерения и его решительность"

Я не хочу быть частью такого “цивилизованного” с ярко-выраженными признаками олигофрении человечества. Я не хочу быть частью тех, кто самовольно именует себя “всем мировым сообществом”. Мне противны мелкие желудочные радости Рене, воплощение в жизнь которых требует с каждым годом все больше и больше крови “небелых мира сего».

Чем больше мне докучали «устремленные к великим целям» (не пропустить очередную распродажу!), тем сильнее мне хотелось поскорее уехать с Сонни на Кюрасао, где люди хотя бы знают подлинную цену жизни.

Но чем чаще я вслух об этом мечтала, тем мрачнее он становился, пока наконец не сказал мне, что не хочет возвращаться домой по окончании учебы.

– Почему же ты мне этого сразу не сказал? – только и вымолвила я оторопело,- И чем тебе так не нравится дома? Ведь работу ты там себе наверняка найдешь…

– Ты не понимаешь, что такое жить, когда вокруг тебя все время вся твоя родня, и всем чего-то надо!- взорвался он, – Я не хочу никому быть ничем обязанным. Я хочу быть свободным.

Я попыталась себе представить, что же такого ужасного в том, что твои родственники живут поблизости и просят тебя чем-нибудь им помочь – но так и не смогла. Да я была бы только рада этому!

Я почувствовала себя глубоко обманутой. Ну, а что же дальше? Неужели жить здесь всю жизнь? Почему бы не попытать счастья хотя бы где-нибудь еще? Ведь мы оба молоды, здоровы, с образованием… И вот тогда-то я и услышала впервые то, что потом буду слышать по нескольку раз в день:

– Тебя сюда никто не звал! Сама приехала, вот и терпи теперь.

Это было началом конца.

Той осенью меня впервые в жизни охватила глубокая депрессия. Раньше я думала, что депрессия – это просто красивый синоним русского понятия «хандра». Что люди просто «напускают» ее на себя. И потому совершенно не знала, что мне делать с этим ощущением мучительной тоски, охватившем все мое существо. Я даже не пошла с ним к врачу. А тем временем мне становилось все тяжелее и тяжелее.

По утрам не хотелось вставать. Жизнь казалась блеклой и лишенной смысла. При виде осенних листьев хотелось плакать – потому что ты знала, что снега за ними не последует…

Я выходила из дома, чтобы поехать на занятия, садилась на поезд – и проезжала свою станцию, ехала до конечной и возвращалась обратно. Зачем я все это делаю, зачем учусь, какой во всем этом смысл?…

Ни одна из моих голландских однокурсниц не знала о моем состоянии души: мне же уже дали понять, что проблемами здесь с людьми делиться не принято. И от этого становилось еще в сто раз тяжелее.

Все разговоры с Сонни начинались одинаково и одинаково кончались. И требовали больших душевных сил. Через пару месяцев их у меня не осталось. Мне уже просто хотелось впасть в зимнюю спячку – и никогда не просыпаться.

У Сонни были свои идеи о том, что должно было меня излечить.

– Как насчет того, чтобы нам завести ребенка?

И я, с ужасом относившаяся к этой идее со времен прочтения второго тома «Войны и мира», где Толстой описывает смерть от родов маленькой княгини, сдалась. В конце концов, будет хоть с кем поговорить!

Но достаточная ли это причина для материнства?…

Спросить было не у кого. И в ноябре наконец это свершилось…

Скажу сразу, что лучше я себя не почувствовала. Хотя Сонни и стал заботливым, предупредительным и явно гордился своей предстоящей ролью.

Часто говорят о послеродовой депрессии, но что-то нигде мне не приходилось читать о дородовой. А именно она была налицо у меня. Все 9 месяцев настроение у меня было премрачнейшее. Я размышляла о смысле жизни, думала о том, насколько это безответственно – давать новую жизнь человеку в таком кошмарном мире, и с ужасом представляла себе, что ждет моего ребенка, когда он пойдет в голландскую школу, где его чуть ли не в первом классе вместо настоящих, академических знаний будут учить, как натягивать презервативы на огурцы. Помогите! Я не хочу, чтобы мой ребенок рос кааскопом неверующим!! Неверующим в людей, в человеческое благородство, в бескорыстную дружбу, в то, что возможен другой мир!

Во время беременности я еще раз увидела голландские «normen en waarden ” во всей их красе: ни один цивилизованный голландский мужчина ни разу не уступил место мне, отдувающейся под грузом своего живота, в общественном транспорте! Даже когда я была уже на 9-м месяце, и мой живот занимал пол-автобуса или трамвая. Им это просто не приходило в голову. Единственными, кто уступал мне места, были голландские женщины (видимо, по себе знающие, что такое беременность среди подобных свинтусов) и не цивилизовавшиеся еще аллохтоны. Мне и так давно уже было жалко голландских женщин – они на порядок выше и умнее своих мужчин, – а после этого опыта и подавно. Те их просто не заслуживают. Среднестатистический голландский мужчина – высокомерное чванливое существо с психологией сутенера, сильно переоценивающее свою значимость в обществе и свои интеллектуальные способности.