Читаем Совьетика полностью

Виталик Резников из Ростова, другой наш однокурсник, с которым у меня были общие воспоминания, единственным из нас из всех так и не получил диплом и теперь перебивался тем, что учил молодежь играть в шахматы. Это был высокий, немного нервный еврейский мальчик – большой маменькин сынок, у которого легко шла кровь носом. Изо всех наших однокурсников он единственный говорил о себе, что он еврей, когда это еще не было модно. Его папа эмигрировал в Францию на волне еврейской эмиграции из СССР начала 70-х, но жизнь там привела его в ужас, и он вернулся. Теперь над Виталиком все смеялись из-за этого… А общие воспоминания у нас были потому, что мы несколько раз сходили вместе в кино на 3 курсе, и он даже один раз свозил меня в гости к своей зеленоградской тете. Он был соседом по комнате Саида в новом общежитии, и я начала было тогда с ним встречаться, чтобы Саида позлить. Но как только я поняла, что со стороны Виталика это грозило перерасти во что-то большее (он попытался было меня один раз поцеловать), я ужасно перепугалась и начала от него прятаться. Я была совершенно к этому не готова. Он был умный парень и быстро все понял… А я до сих пор вспоминаю слова Антуана де Сент-Экзюпери – о том, что мы в ответе за тех, кого мы приручаем…

…Анечка Боброва была на нашем курсе самой примерной студенткой. Примернее даже меня – потому что я все-таки жила в общежитии, где по жизни со всяким приходилось сталкиваться, а Анечка все студенческие годы оставалась c родителями. Она была из хорошей, интеллигентной, серьезной, достаточно обеспеченной московской семьи. Родители отбирали у неё стипендию и выдавали ей из неё по рублю в день, и поэтому мы часто брали её с собой в кафе за наш счёт, хотя мы жили беднее. Но в те годы деньги не имели такого значения. Некоторые наши девочки недолюбливали Аню за резкую, не всегда дипломатичную прямоту; другие, наоборот, любили её именно за это. Иногда она приходила к нам в общежитие в гости.

Анечка любила иностранные языки и музыку времен молодости её родителей- Элвиса Пресли. Занималась рукоделием, вязала и вышивала, свободно говорила по-английски, а когда на 3 курсе она влюбилась в нашего эстонского сокурсника, как я уже рассказывала, то решила выучить шведский. И выучила!

Любимый эстонец не обратил внимания на её чувства и женился на другой москвичке. Впрочем, скоро его семейная жизнь не заладилась, и однажды он пришёл к Маше в гости в отустствие её родителей (те отдыхали тогда на юге). Они пили чай с тортом и разговаривали о жизни, но когда он выразил робкое желание остаться на ночь, Анечка решительно выставила его за дверь. Пойти на роман с женатым человеком она была неспособна. Помню, как я восхищалась твердостью её характера, спрашивая себя, смогла бы я на её месте поступить так же.

…А на дворе затарахтела перестройка, и однажды, уже в самом её разгаре, Анечка, дочка советского офицера и сама по своему воспитанию человек советский, социалистический, сказала вслух то, что многие даже ещё не осознали: что наша страна стояла на пороге своей гибели.

– Загубить такую страну- это надо суметь !

Некоторые на неё зашикали, не понимая о чем. это она. А у меня сжалось сердце…

Я много лет не видела её и только изредка получала короткие письма. Сначала она работала по специальности, потом перешла на работу в банк. Она не хвасталась новой жизнью, но из её письма следовало, что она достаточно обеспечена и при новом строе, и хотя все творящееся вокруг было ей глубоко противно, она старалась закрыть на него глаза, благо что можно было позволить себе такие небольшие радости, как круиз по Средиземному морю, занятие любимым хобби – фотографией и даже второе высшее образование, юридическое. Родные её все тоже болeе или менее приспособились к выживанию: брат знал один достаточно экзотический восточный язык и переключился из науки в коммерцию, отец, хотя и вышел на пенсию, по-прежнему преподавал…

Она не роптала громко, хотя и скользило в её письмах презрение к окружающим её новорусским начальникам. Но особенно жаловаться на жизнь не приходилось. Ну, подумаешь, стали стрелять за окном. Можно заткнуть уши ватой. Ну, подумаешь, по телевизору показывают всякую мерзость. Его же можно не включать. Ну, подумаешь, на улицах бездомные дети попрошайничают. Можно туда не выходить – метро-работа-метро, вечером посиделки со старыми университетскими подругами, интеллигентными, такими же, как она… Которые, морщась, работают на том самом телевидении. Или, зажмурив глаза, пишут диссертацию по истории, совершенно опровергающую все то, что они же сами писали в студенческие годы.