Читаем Совесть палача полностью

И первым двинулся по тускло освещённому коридору своего персонального царства теней и лабиринта испуганных, побитых недоминотавров. Как полновластный повелитель этого скорбного и безнадёжного места. Не обращая внимания на топающих сзади членов заплечной команды, я прислушивался к своим внутренним ощущениям, как больной или раненый прислушивается к ноющей конечности или органу. Не даст ли он о себе знать острым неожиданным уколом, не дёрнет ли изнутри, не проснётся ли и заноет непрерывно, то усиливая, то спадая, но, не прерываясь ни на миг, как вцепившийся клешнёй краб. Однако лев мой молчал и не двигался. Не поднимал усталые веки, не бил раздражённо хвостом. Не скалил жёлто-бурые сколотые зубы. Он прикорнул в глубокой безмятежной дрёме, готовой перейти в полноценный крепкий, глубокий и здоровый сон. Он был загорожен прочной твёрдой стеной, гасившей все звуки извне. Он был глух и пассивен. Он смирился с лабиринтом внутри меня, кропотливо и настойчиво возведённым моим жемчужным скорпионом.

Когда Бондаренко попал мне костистым кулачком в бровь, ослепив и напугав, принеся короткую резкую вспышку боли, я на мгновение испугался. Как и любой человек на моём месте. Ведь все непроизвольно пугаются, когда им прилетает по лицу. И в этой вспышке страха зародилась маленькая злость. Она тут же раздулась, переходя в полноценную, но спокойную и подконтрольную ярость. Страх послужил детонатором, запальным ядерным зарядом, породившим термоядерный синтез ярости. Только это был холодный термояд. Я успел за то короткое мгновение, пока казнимого унесло стихией потного восторга избиения вглубь душевой, собраться и почувствовать то тёмное удовольствие от предстоящего возмездия за нанесённый лично мне страх. И немного за боль. Почувствовать азарт самой увлекательной охоты — охоты на человека. Её последней, завершающей, кульминационной стадии. Когда нелюдь, зверь, выродок загнан в ловушку, в угол, когда он бессилен, стреножен и уже не мобилен. Когда в его голубых глазах уже плескается половодье заливающего его душу страха, топящего и гасящего огоньки азарта битвы, язычки безнадёжной отчаянной ярости, островки последней надежды на чудо спасения. Превращая всё это в пепелище безнадёги и обречённости, затвердевшую лаву оцепенения и покорности неизбежному. Серость тусклых глаз, увидевших, наконец накрывшую их тень приближающейся смерти.

И пули я всаживал с наслаждением, не целясь никуда специально, только желая принести ему побольше боли и выбить всю агрессию, как выбивают противную душную пыль из старого ковра. Хотел, чтобы он не помер сразу, а видел и понимал, что умирает. Чувствовал в полной мере свою агонию. И обмирал от ужаса перед ней. Видел меня, как длань карающую, как десницу судьбы, как неумолимый рок, персонализировавшийся в подполковника Глеба Людобоя.

И его звериная жажда жизни одновременно заводила меня новым злым азартом и злила до остервенения. При возможности, я бы убил его в тот момент дважды. Ведь я даже не удивился, когда после выстрела в лицо он ещё дышал. Это насекомое прятало свои жизненно важные органы где-то в совершенно неожиданных местах своего хитинового туловища. И разгадать можно было только методом проб и ошибок. Всадив в него как можно большее количество пуль. Размолотить это существо в кашу.

И самым приятным в этом чудовищном действе оказалось новое, доселе не испытанное чувство полного отсутствия сожаления и трусливого страха возмездия за творимое. Наверное, так и становятся убеждёнными убийцами или маньяками. Испытывают извращённое удовольствие от отнятия чужой жизни. Поняв это, я почувствовал, как тёплая приятная волна тут же спешно схлынула и растеклась где-то внутри, пропав и оставив меня. Нельзя увлекаться тёмной стороной силы. Ведь смерть — это тоже своего рода наркотик. На него можно подсесть. И втянуться. А потом потерять голову сначала в переносном, а потом и в прямом смысле. Вот он, мой наркотик, мой опиум! Ведь я больше не чувствую боли и страха! А по сути, это лекарство. Ведь и героин использовали в своё время, как обезболивающее. Да и любые анестетики различной силы действия в основе своей — «наркота». А у меня «дрянь» эфемерная, незримая, виртуальная. Никакой наркоконтроль и близко ко мне не подберётся. Мой непростой организм выкристаллизовал, наконец, нужное вещество. Путём многих проб и ошибок, лишений и раздумий. Путём помощи извне. Но тут все средства хороши. Теперь я волен целиком владеть и распоряжаться собой, теперь я полновластный хозяин своего положения. Я в силах делать выбор и прокладывать свою дорогу сам.

И, чёрт возьми, как же это всё-таки приятно!