Читаем Совесть палача полностью

Я заполнял необходимые графы в бланках по утилизации будущего покойника Вадима Александровича Иванова, которому сейчас они были бы страшны и отвратительны, а после «исполнения» вообще фиолетовы. Это нашей «канцелярии» нужна бумажка на любой случай, даже такой нетривиальный. Прессе, прокуратуре, медслужбе, верхним инстанциям для отчёта и учёта. А покойнику это всё до фонаря. Его не будет беспокоить после смерти собственное бренное тело, которое ленивая похоронная бригада запакует небрежно в пластиковый чёрный пакет, провезёт, прыгая нещадно на ухабах, к погосту и швырнёт в готовую яму, чтобы наспех закидать землёй с комьями глины. И путь его земной окончательно закончится.

А нам надо будет продолжать жить.

Костик Воробьёв, прокурор по надзору, сидящий слева, сказал:

— Странно. За убийство с изнасилованием помиловали, а за взятку — нет.

Я лишь поднял брови, наморщив лоб, мол, такие вот бывают чудеса. И продолжил писать дальше, внимательно проверяя, чтобы не сбиться и не начинать заново.

— Я видел, про этого Иванова выходил сюжет в какой-то криминальной программе на федеральном канале, — вспомнил Лёха Зайцев, представитель информационного центра. — Там ещё показывали его квартиру в Сан-Франциско. Говорили, он туда часто летал, вечеринки с местной богемой закатывал.

— Неплохо пожил, — кисло хмыкнул доктор Манин.

— Ещё в Амстердам он часто наведывался, — продолжал восстанавливать в памяти жареные факты из наспех сляпанного горячего сюжета лейтенант. — Подозревали, что за наркотиками, потом оказалось, что посещал квартал красных фонарей. Причём, его специфические заведения. Но за руку не ловили, так, предположения одни. В Нидерландах криминала нет, а для нас его моральный облик за границей малоинтересен. Типа, в Европе своя свобода личности.

— Так он что? — Сергей заинтересовался. — Неправильный? А куда он там ходил? К мужикам? Или к собачкам?

— Не знаю. Об этом вскользь заметили, — пожал плечом Зайцев. — Скорее для красного словца. Чтоб побольше грязью облить.

— Если он и, правда «голубой», так они его не облили, а обличили уродливое явление, чтобы подчеркнуть общую картину развращённой деньгами и безнаказанностью натуры, — сурово поправил Костик. — Стрелять таких надо, а не «пятёрку» давать!

— Так ведь ещё доказать надо! — не согласился Лёха.

— Да доказали бы! — успокоил Воробьёв. — Просто он на взятке попался. Да на такой козырной, что уже нет смысла ему сто двадцать первую вешать.

— Всё равно огульно заявлять, что он — извращенец, когда его уже «закрыли» по другой статье, это как бить лежачего, — спорил Лёха.

— Теперь уже не важно, как там всё было, — я воткнул ручку в стакан с остальной канцелярской фурнитурой. — Я смотрю, вы, товарищ советник юстиции, как узнали, что осуждённый имеет физиологические сексуальные отклонения, сразу охладели к тому вопросу, что его не за изнасилование с убийством расстреливают? То есть, «педиков» уже не жалко?

— Странно, конечно, — смутился Костик. — Но моё сугубо личное, субъективное мнение, так это их не просто сажать надо, а «валить» без суда и следствия. Прямо там, где поймал!

— Ага! — улыбнулся я: — В туалете поймаем, прямо там, в сортире и замочим! Не толерантно как-то!

— Это уголовное преступление! — отбрыкнулся Воробьёв.

— Не-е-ет, — покачал я пальцем. — Это твоё нетерпимое отношение к секс-меньшинствам. За разжигание розни своя статья есть.

— Там ни слова про «ахтунгов»! — отбился Костик.

— Это скоро изменится. Сто двадцать первую уберут, а в ту, что про рознь, не помню, какая там, про них вставят, — издевался я над советником.

— Возможно, — дёрнул недовольно он в ответ плечами.

— Да не возможно, а точно! — я откинулся на спинку бронекресла. — Лобби, брат, в законодательном органе! Я по своей работе вижу, что теперь рулят разные, чуждые нам лобби, проросшие в верхах, как наследие девяностых. Сначала жулики всякие, которые про права человека вспомнили, и теперь режимы похожи на пародию, а не на исполнение наказания. Теперь попробуй у зека что-то на этапе отнять или потерять! Затаскает свой же ОСБ. Зато и горячим их обеспечь, и постелью, и куревом. Скоро баб начнут просить. А за жуликами и «гомосеки» подтянулись. Потом педофилы разные голову поднимут, зоофилы, копрофилы, некрофилы и прочие геронтофилы с вуайеристами!

— Ужас какой! — притворно сложил ладони Мантик.

— Это с эстрады гнилым ветром наносит, — предположил Зайцев. — Там, я слышал, половина уже всех певцов, композиторов, продюсеров, артистов — «заднеприводные».

— Тлетворное влияние запада, — хлопнул я ладонью по столу, подводя итог. — Рухнул железный занавес, хлынула к нам вся эта распущенность и вседозволенность под маской свободы и демократии. Затопила гнилым болотом гласности и перестройки последние островки морали и идеологии. Пока последний бастион держится такими, как мы, но скоро и он падёт. Так что пойдём, господа, внесём свою лепту. Одним извращенцем меньше будет!