Василий Арсеньев

Сотник Лонгин

Он изъявлен был за грехи наши

и мучим за беззакония наши;

наказание мира нашего было на Нем,

и ранами Его мы исцелились.

Книга Исайи 53:5

Сотник же, видев происходившее,

прославил Бога и сказал: истинно

человек этот был праведник.

Евангелие от Луки 23:47

Пролог. Кровь и любовь

44 год до н.э.

В мартовские иды 710 года от основания Рима сенат собрался в курии Помпея на Марсовом поле. Золотое кресло долго пустовало… Сенаторы с нетерпением ожидали всесильного диктатора, а кое-кто заметно нервничал, пряча что-то под складками своих тог…

– Децим, мальчик мой, – обратился престарелый Цицерон к своему соседу, – прошу, разузнай, не соизволит ли твой родственник появиться сегодня на заседании сената.

В пятом часу дня божественный Юлий, увенчанный лавром, в пурпурной тоге, расшитой золотыми пальмами, в окружении рабов и ликторов вышел из своего дома на Священной дороге. Народ приветствовал императора дружным возгласом: «Ave, Caesar!»1

«Дорогу Кесарю»! – вопили ликторы, расталкивая людей на площади. Рабы-секретари с трудом справлялись с потоком просителей, торопливо делая записи на восковых табличках. Некий учитель в греческом хитоне протиснулся сквозь толпу к Кесарю, который взглянул на него безучастным взором. Грек робко подал записку и проговорил: «Ты должен знать…» Но тотчас рабы оттолкнули его от господина своего; Кесарь сжал записку в руке, но не прочитал…

В храме Венеры-Прародительницы юная камилла, застенчиво улыбаясь, протянула Кесарю ритуальный нож, и тот легким мановением руки перерезал горло белому, посыпанному солью, ягнёнку. Жрец, окропив кровью закланного животного алтарь богини, покровительницы рода Юлиев, долго разглядывал внутренности жертвы и, наконец, отрицательно покачал головой, – дескать, ничего не изменилось.

– Ты предсказал, Спуринна, что в мартовские иды меня подстерегает опасность, – самоуверенно рассмеялся Кесарь. – Так, где же она?

– Иды марта пришли, но не прошли, – мрачно отозвался Спуринна.

У подножия портика Кесарь мельком пересекся взглядом с Марком Антонием, который стоял поодаль, разговаривая с Гаем Требонием, и отчего-то не торопился заходить в курию. На лице консула промелькнула тень тревоги… Но Кесарь не только не внял дурным предзнаменованиям, но даже не обратил внимания на странное поведение бывшего начальника конницы. Ликторы с фасциями остались вне стен курии, а он вошёл в зал заседаний. На мгновение его взор задержался на статуе Гнея Помпея. Вдруг голова Помпея как бы ожила, а губы его скривились в насмешливой улыбке. Кесарь протёр глаза, прогоняя прочь наваждение.

Сенаторы встали с мест, грянул гром лицемерных приветствий. Диктатор поднялся на возвышение и уселся в золотое кресло; раб с поклоном передал ему металлический грифель и восковую дощечку. В зале заседаний повисла напряженная тишина, внезапно прерванная звуками шагов. Кесарь поднял глаза и увидел Тиллия Цимбра, который почти вплотную подошел к нему и, пряча руку за спиной, смело потребовал:

– Кесарь, верни из изгнания моего брата.

– Это невозможно, – холодно отвечал Кесарь и движением руки указал наглецу на место. Но Цимбр оставил без внимания повелительный жест Кесаря и схватил его выше локтя.

– Это насилие!– хрипло прокричал Кесарь, побледнев.

Кресло диктатора окружили несколько сенаторов. Каска, выхватив кинжал из-под тоги, подошёл сзади и нанёс удар в плечо, но вдруг издал пронзительный вопль, – Кесарь схватил его руку и проткнул её острым грифелем, потом вскочил с места, но тотчас рухнул обратно в кресло, почувствовав режущую боль в боку. Из раны хлестала кровь. Он оглядывался вокруг, словно затравленный зверь, окруженный охотниками, у которых были горящие злобою глаза и острые обнажённые клинки…

Гай Кассий замахнулся на раненого диктатора кинжалом, но Кесарь слегка отпрянул в сторону, и острое лезвие лишь царапнуло его по щеке. Тогда выступил вперёд Марк Брут и вонзил клинок в бедро его.

– И ты, мальчик мой?! – издал отчаянный вопль Кесарь, сверкнув глазами, и слеза скатилась по лицу его. Он вдруг поднялся с кресла, накинул на голову тогу, левой рукой распустив её складки ниже колен, и двинулся вперед, но, сделав несколько неверных шагов, рухнул у подножия статуи Помпея. Заговорщики, как звери, почуявшие запах крови, набросились на него всей толпой и в ярости, раня друг друга, нанесли двадцать три удара, многие из которых пришлись уже по мертвому телу…

Кесарь испустил дух, сжимая в руке записку учителя-грека с предупреждением о заговоре… Перед смертью он увидел полное слёз лицо своей жены, Кальпурнии, и вспомнил ее слова:

– Тебя закололи в моих объятиях! Это был вещий сон…

Пропел сладкий голос Клеопатры: «Любимый, я рожу тебе наследника».