Читаем Сошел с ума полностью

— Папа, что бы ни случилось, я тебя люблю!

— Взаимно, зайчонок!

Трубецкой направлялся к беседке, отмахивая комаров березовой веточкой. Я не удержался, шепнул:

— Кстати, по-своему удивительный человек… После тебе расскажу о нем.

— Я вижу, папа, — заплаканные щеки снова густо заалели.

— Господа, — Трубецкой галантно поклонился, устремив на Катеньку блистающий взор (иначе не скажешь). — Вынужден прервать семейную беседу… Обещаю вам, милая Катерина Михайловна, не пройдет двух дней, как мы все снова соединимся. А пока… Прасковья Тарасовна только внешне напоминает Бабу-Ягу, в действительности это добрейшее, неземное создание. Помните, Катерина Михайловна, каждое ваше желание для нее закон… Мишель, труба зовет!

Катенька проводила нас до калитки. Водитель Витек так, кажется, и не покидал машину. Добрейшая Прасковья Тарасовна вооружилась зачем-то лопатой. Дворняга униженно жалась к коленям Трубецкого, умоляя не уходить так быстро. Я обнял дочь, поцеловал в лоб.

— Держись, сердце мое!

— Береги себя, папа.

Трубецкой прижал к губам Катину руку.

— Сеньорита, буду считать часы до новой встречи.

— Не забывайтесь, сеньор, я замужем.

Полина сказала:

— Прими, Катенька, скромный подарок в честь знакомства.

На открытой ладони блеснули изящные золотые часики с браслетом.

— Благодарю, — вспыхнула Катя. Взяла часы, но глаза были холодны.

22. ОТВЕТНАЯ МЕРА

План Трубецкого, вернее, та его часть, которая касалась меня, был гениально прост. Первый этап: я отправляюсь в одиночное плавание. Второй этап: доплываю до своей квартиры в Ясеневе. Третий этап: за мной приходят. Четвертый этап: добиваюсь встречи с Циклопом, дабы передать ему из рук в руки условия Трубецкого, который сам находится как бы неизвестно где. Пятый этап: меня везут к Циклопу. Шестой этап: передаю Сидору Аверьяновичу условия Трубецкого, которые частично у меня в голове, а частично — в личной записке Эдуарда. Седьмой этап…

Тут я перебил Трубецкого, заметив, что план хорош, но я предлагаю еще более его улучшить.

— Дайте пистолет и гранаты, — сказал я, — я прорвусь и перебью всю эту сволочь во главе с Циклопом, Сырым, Мокрым, Сухим и всеми прочими, кто подвернется.

— Остроумно, — одобрила Полина, — но, миленький, сейчас не до шуток. Ты забыл, твоя дочь в безопасности, а моя…

— Мне показалось, это вы как раз шутите.

Мы сидели в доме-музее графа Шереметьева, посреди вещевого развала, и Лиза поила нас кофе. Столик был накрыт у окна, и на нем, кроме кофейника и чашек, было еще много чего. К примеру, пузатая бутылка итальянского ликера. Трубецкой отправил Лизу на кухню и пустился в объяснения.

По его словам выходило, что сделать то, что он предлагает, будет для меня вовсе не трудно и в определенной степени совершенно безопасно. Этакий несложный отвлекающий маневр в духе кодекса бусидо. Самураи называли подобный маневр «запеканием барашка в золе». Естественно, в средние века в Японии такие штуки проделывались на ином, более высоком церемониальном уровне. Самурай, намеренный разделаться с обидчиком, но понимающий, что у него недостает сил для прямого, решающего удара, совершал некие второстепенные действия, чтобы создать у противника впечатление, будто занят разрешением совсем других проблем. Допустим, как в нашем случае, он подсылал к феодалу, у которого обидчик был в подчинении, иногда целую делегацию с дорогими подарками, а иногда близкого друга якобы с важным, не терпящим отлагательств предложением. Затевались долгие, сложные переговоры, отвлекалось внимание, создавался ложный объект раздражения, и таким образом самурай расчищал себе путь к цели, то есть непосредственно к человеку, которого собирался укокошить. Изюминка «запекания барашка в золе» заключалась в том, что предложение, с которым посылался гонец, обязательно было натуральным и значительным, в каком-то смысле даже гипнотизирующим. Для чистоты маневра от самурая и от исполнителя акции требовалась безупречная точность психологических обоснований…

Очарованный, я слушал открыв рот, и Полина, воспользовавшись моментом, пододвинула мне чашку ликера, которую я осушил не задумываясь.

— Если вы меня дурачите, — сказал я, — то не понимаю, зачем?

Полина вложила мне в руку крохотный бутерброд с гусиным паштетом.

— Милый, ты мне веришь?

— Конечно.

— В Переделкино я медитировала. Мариша неподалеку. Она окутана черной пеленой… Только ты можешь помочь. Послушай Эдичку, ведь он тебя выручил.

Фантасмагория — самурай, медитация — оказалась чрезмерной для моего рассудка. Впрочем, отчасти я был даже рад, что они нашли мне какое-то применение. Это вносило ясность в наши отношения.

— Хоть я не самурай, — заметил я, — но тоже хочется иногда совершить какую-нибудь глупость. Я согласен. Тем более, вряд ли, Эдуард, после психушки ты сумеешь придумать для меня что-нибудь похлеще.

— Зачем ты так? — укорила Полина.

— Имеет право, — сурово возразил Трубецкой. — Я поступил с Мишелем подло. Но скоро я себя реабилитирую.