Читаем Сошел с ума полностью

Свой шест Трубецкой нес под мышкой. Обогнув угол здания, мы вышли на главную площадь. Здесь было довольно много людей, автобусы, стоянка такси. Но никто не обратил на нас внимания. По-видимому, выстрелы на этой территории такие же привычные звуки, как рев самолетных турбин или карканье ворон. Трубецкой подвел нас к «мерседесу», припаркованному возле игральных автоматов, открыл заднюю дверцу. Отдал какие-то распоряжения капитану. Я только понял:

— Жди звонка!

Втроем втиснулись на заднее сидение — плюс шест. Впереди, рядом с водителем, сидела моя старая знакомая Лизавета.

— Ой! — пискнула она возбужденно. — Как вы долго, Эдуард Всеволодович! Михаил Ильич, добрый вечер!

— Ночь уже, — поправил я. — Здравствуй, Лиза.

Реванув, машина сорвалась с места точно так, как взлетает истребитель. Лиза никак не хотела угомониться:

— С приездом вас, Михаил Ильич! Не угодно ли сигарету? Или глоточек виски?

— От глоточка не откажусь.

— Лиза, успокойся, — укоротил девушку Трубецкой. — Ты же видишь, Мишель на этот раз с супругой.

Ночное шоссе с редкими встречными огоньками ложилось под колеса с мягким, восковым хрустом. Скорости не чувствовалось, но стрелка на спидометре стояла на «150». Лиза протянула нам фляжку в бархатном футлярчике. Мы с Полиной сделали по глотку, Трубецкой отказался. Если это было виски, значит, до этого я всю жизнь лакал молоко. Гремучая, с ядовитым запахом жидкость.

— Ты чего налила, — спросил я, — керосину, что ли?

Лиза захихикала. Мы уже въехали в Москву, а Полина не произнесла ни слова. Это меня немного беспокоило.

— Полюшка, как себя чувствуешь?

— Все хорошо. Поговорим дома.

Хотел бы я знать, где теперь мой дом.

Чтобы только не молчать, обратился к Трубецкому:

— Эдуард, как называется эта палка, с которой ты так ловко управляешься?

Трубецкой, вроде бы задремавший, охотно объяснил:

— Название тебе ничего не скажет. Палки бывают трех видов, различаются по длине и по материалу. Эта, из ротанга, моя любимая — в ней двадцать четыре дюйма. Мой первый учитель, филиппинец, называл ее скримой. Драться ею — одно удовольствие.

— И я могу научиться?

— Да, если есть в запасе вторая жизнь.

Я вторично отпил из фляжки. Жидкость уже не показалась такой крепкой. Так — что-то вроде спирта, настоянного на перце. Лиза обронила:

— У вас получится, Михаил Ильич.

— Что — получится?

— Вы будете хорошим учеником.

— Почему так думаешь?

— Вы — живучий.

Полина прикоснулась губами к моему уху.

С Садового Кольца свернули к центру и, попетляв переулками, остановились у кирпичного двухэтажного особняка. Ни одного горящего окна. Железная ограда. Высокий козырек крыльца. Мраморная табличка над входом. Надпись прочитать невозможно, темно. Вообще-то это не похоже на жилой дом, как впоследствии и оказалось. Когда-то здесь был выставочный зал и музей-квартира графа Шереметьева. Теперь дом арендовала фирма с ничего никому не говорящим названием «Трюбикс-корпорейшен».

Водителю, который за всю дорогу не проронил словечка и ни разу не обернулся, Трубецкой коротко бросил:

— Подай чуть вперед и жди, — а нас провел в дом. То есть меня, Полину и Лизавету. Прежде чем отпереть, отключил сигнализацию.

Внутри было прохладно и пахло канцелярскими принадлежностями. Из небольшой прихожей попали в просторную комнату, заставленную бытовой и видеотехникой, в основном упакованной и как бы готовой к отправке в магазин. Тут же стояли два дивана — красный и синий, — несколько столов разной конфигурации и множество стульев с гнутыми спинками. Инородным вкраплением смотрелся платяной шкаф с позолоченными краями — гость из иного мира, возможно, собственность самого Шереметьева.

— Располагайтесь, — пригласил Трубецкой. — Переночуете, а завтра решим, что делать.

Полина опустилась на диван, я — рядом. Тут же почувствовал, как веки отяжелели.

— Все продумал? — спросила Полина у Трубецкого.

— Чего тут думать. Ты же видишь, Аверьяныч, сука, подключил Сырого. Будет мясорубка.

— Эдик, мне нужна дочь.

— Я помню.

Я спросил у Лизы, не забыла ли она в машине фляжку. Нет, пожалуйста, Михаил Ильич. Я приник к спасительному горлышку: лишь бы продержаться, пока они закончат бессмысленный разговор. Уже и так всем ясно, что пора спать.

— Лиза, — строго повелел Трубецкой, — останешься здесь на стреме. Помни: народ нам не простит, если с писателем что-нибудь случится.

Лиза смешливо фыркнула. Молодежь. Для них и ночь не в ночь, лишь бы зубы скалить. Про себя решил: фляжку никому не отдам.

— Обсуждайте ваши проблемы, а я, пожалуй, прилягу.

Полина пододвинулась, Лиза быстро подсунула мне под голову невесть откуда взявшуюся подушку. Как я был им всем благодарен. Какие милые, заботливые, отзывчивые люди! Благодушное лицо Трубецкого светилось лунным пятном. Он прокомментировал:

— Богатырь отправился на покой. Вот пример, достойный подражания. Учись жить, Лизок.

— Часок посплю, — пробормотал я, извиняясь, и уплыл в мягкую сумеречную глубину.

20. УРОКИ КОНСПИРАЦИИ