Читаем Сорок лет назад полностью

Ожидание обнаружить нечто большее заставило его взять в руку фонарь и еще раз отправиться в террариум. Луч беспокойно подрагивал впереди него, пока он осторожно шел узким проходом. К тому времени надщербленная луна уже выплыла на середину неба. Месячный свет, пронизывающий стеклянную крышу, бледнел и таял при его приближении.

Он снова подошел к отсеку Немезиды. Змея отдыхала, свернувшись в кольцо. Максим нетерпеливо потянулся к журналу. Перевернул несколько страниц в поисках графика за октябрь прошлого года. Вот и он. Его глаза с жадностью рыскали вверх и вниз по графе, высматривая нужное число. Но еще до того, как он его обнаружил, Максим успел заметить, что в этом месяце не было ни одного пробела.

Прежде времени на него напали сомнения. Неужели предчувствие его все-таки подвело? Но он знал, что не остановится, пока не добудет исчерпывающие доказательства того или обратного.

Максим перешел к следующему отсеку и взял в руки журнал, подписанный: «Фараон». Подсвечивая себе фонарем, пролистал страницы. Октябрь прошлого года. Дрожащий луч упирался в раскрытую тетрадь, а ему казалось, что это цифры прыгают у него перед глазами. Впрочем, одного взгляда, брошенного мельком, оказалось более чем достаточно. Вот он, знакомый прочерк, оставленный рукой Чана! Как раз напротив даты, совпавшей с последним отъездом Петра.

Звезды мерцающей россыпью повисли над головой. Утро обещало быть солнечным. А пока что погруженный в темноту океан сливался на горизонте с небом. Гребешки волн едва заметно искрились в серебристом свете луны. Максим постоял у самой кромки берега, стараясь уловить дыхание моря. Почти не различимое, оно было здесь-таки, у самых его ног. Белесая пена, чей отблеск еще пробивался сквозь мрак ночи, покрывала невидимые волны. По неосторожности он подошел слишком близко, и одна из них, кажется, успела лизнуть носки его обуви.

Хотя Максим тотчас об этом забыл. Всасывающий шелест волны во время отката прозвучал как угрожающее сычание змеи. Он инстинктивно отскочил, как если бы услышал его на самом деле, но заставил себя про это забыть, разделся и шагнул вперед.

Он плыл, врезаясь в море с непонятным сладострастием. Теплый поток незаметно бежал по телу, как во сне. Он окунулся с головой, стремясь почувствовать его каждой клеткой. Океан напоминал о себе лишь прикосновением. Но Максим ощущал себя его частью.

Оглянувшись, он неожиданно для себя не увидел берега. Только очертания пальм и острую крышу дядюшкиного дома. И тут его впервые достало сосущее под ложечкой чувство оторванности от земли. Ненавистная крыша внезапно превратилась в желанный ориентир, и тогда он понял, что у него нет, и, пожалуй, не будет другого выхода.

Хочешь не хочешь, а ему придется через это пройти, через прошлое, которое он успел возненавидеть, — до конца.

Ночь перевалила за середину, когда в тетради перед Максимом оставался тонкий слой непрочтенных страниц. Настороженно приближался он к тому моменту, когда на сцену должен был выйти он сам. Причин для беспокойства набралось более чем достаточно. И он оказался прав.

16 февраля, в тот самый день, когда Максим спустился по трапу самолета на цейлонскую землю в аэропорту Катунаяке, в своем дневнике дядюшка оставил следующую запись:

«Сегодня поистине счастливый день. Я уже начал сомневаться в том, что когда-нибудь он наступит. Но зато теперь чувствую себя так же легко, как и в давние времена… Впрочем, я успел забыть, когда это было. Эти строки я пишу взволнованной рукой, потому что сегодня в мою жизнь вернулся Петр. И надеюсь, теперь уже навсегда…»

В окна входил бледный рассвет. Небо занималось над краем океана. Переменчивый ветер то начинал трепать занавесками, то снова затихал, ненадежный, как и предстоящий день.

Наверное, все уже проснулись. Рискованно было бы сунуться в библиотеку прямо сейчас. Он мог столкнуться с Чаном на лестнице, и тогда будет трудновато объяснить, что он так рано собирается делать наверху. Необходимо дождаться удобной минуты, чтобы нанести дядюшке визит, а по дороге нырнуть в библиотеку.

Похоже, утром дядюшка почувствовал себя лучше. Аша успела отнести ему в спальню завтрак, состоящий из ветчины и яичницы, зажаренной с овощным гарниром — наверно, ему было не просто лучше, а гораздо лучше. Как только он сможет сидеть за столом, то сразу же потребует, чтобы его перенесли в библиотеку. Максим правильно поступил, что не поторопился с дневниками, но слишком затягивать может быть опасно вдвойне.

Поэтому он заткнул папку за пояс, а чтобы не было видно, одел пиджак, застегнув на нижние пуговицы, и в таком виде поднялся наверх. Не доходя до дядюшкиной спальни для верности оглянулся по сторонам и юркнул в библиотеку, плотно прикрыв за собой дверь.

Комната оставалась нетронутой со вчерашнего дня. Все было попрежнему, тот же стул в стороне, как бы не на месте, и даже стакан на полу. Вот только лужа успела высохнуть.