Читаем Somnambulo полностью

А поверх, поверх летают птицы этой земли — вороны. И тень, падающая от двуглавой курицы, что вместо светила освещает луга колючей проволоки и палисадники свалок, тут становится силуэтом вороны. Вороны любят падаль, здесь всегда есть свежая падаль. Одни из ворон носят митры и епитрахили, и зовутся они Преподобными Отцами и Братьями. Но как далека от них отцовская любовь и братская дружба. Зато в их лапах есть кадила, дымящие опиумом, и странный золоченый паук о четырех ногах — он торжествует, ибо называют его священным. Паук любит сидеть над взорами, и сосать взоры, он любит сидеть у всех на груди, кормится лицемерием и глупостью… А еще у благопристойной вороны есть копилка. Вот, вот как она хитра — собирает подаяния за ее отравленный елей. Она любит мозги человечьи, и всем она говорит, что вместо мозгов должны быть сердца. Но и здесь лжет эта птица, не может она не лгать, — съедены мозги и там пустота, там ворох затхлых страниц из книги без автора, из книги без знания. А сердце — о нем забыли, оно не нужно вороне, и оно уже не нужно этому живому трупу, что умеет еще говорить и улыбаться, но слова его мертвы, а улыбки как у глиняной куклы…

А вот вороны, что играют в государственные игры. Они любят играться людскими головами. Они вьют гнезда из поднятых рук и опущенных признаний в отчаянии. Эти вороны любят только свежее мясо, временами они поют ласковые песни, но ласковость на их синих языках сворачивается как пролитая кровь. И когда приходит время птичьих трапез, забывают они о своих сказочных рассказах. Вот уж кидаются вороны вниз — кого гонят в невозвратные места, кого — поедают на месте. Умелые птицы, они разводят радужных павлинов, что весело поют и пляшут, что умеют быть комедиантами и лицедеями, и трагиками они умеют быть, завораживают фальшивыми голосами, их перья блестят. Но приходит время — осыпается разноцветная мишура, разбивается бутылочные алмазы, стираются ослепительные улыбки, и вот уже лакомятся их жирным, вкусным мясом хозяйственные вороны…

А вот вороны, что при тугих мешках, на поясах их кошельки, а в глазах — деревянные счеты. Любят они деньги и клюют их, сидя в своих многоногих хоромах… И есть среди тех вороны, что поедают всякое событие и всякую жизнь, слюна их — чернила, когти их — грифели, но память их коротка… А вот вороны, что в погонах и орденах. На лапах их лампасы, на клювах — звания, лакомящиеся трупами, что разорваны снарядами, отравлены газами, колотые и рубленные…

Много в этом небе черных птиц. Роятся они как гнус болотный, ищут томатного сока не их томатов, птенцы куриные…

Возникали голоса словно ниоткуда. Они множились, они путались, разные они были, и вещали о разном. Один напевал о боге, другой кричал «равняйсь!», третий обещал невиданные проценты, четвертый строил языком замки. Был еще голос одинокий, но миллионы других голосов давили, глушили, искажали этот голос, и его было совершенно не слышно, он умирал, и таял в гробовой тишине… Научные слова выстраивались сложными рядами, они были напыщенны, эти слова, самовлюбленны и сухи, их освятили академическая пыль и бесцветные мантии. Они важно пыжились, они залазили длинными предложениями друг на друга, они отрицали другие слова, они говорили, что иной язык темен и ненаучен, они проклинали тех, что не из их рядов. Но все, что у них выходило, выходило скособоченное, путанное и неживое, из томов получалась многоголосая скучающая чушь, а из математически строгих строк — бессмысленная абракадабра. Они были жалки в своем тщеславии, и смешны в своей серьезности. Но смеяться над ними нельзя было, потому что ненавидели они смех, и не понимали остроты острот…

Смеяться было нельзя, потому что в трех шагах грозно спал капитан императорской армии. Ему снились коварные горцы, стреляющие из краденых ружей. Капитан настойчиво и долго ищет свой пистолет в кобуре, горцы уже рядом, вот они, ухмыляются, наставили дымящееся дуло. Но вместо пистолета находит капитан детскую свистульку. Кто–то над ним жестоко подшутил, кто–то не доглядел, не позаботился, чтобы вовремя было оружие и боеприпасы. И вместо того, чтобы кричать «на помощь» или бежать, стоит на месте наш капитан, стоит и выполняет Высочайшее Распоряжение. Потому он стреляет из свистульки, но горцы не думают падать и умирать. Они не понимают такого приказа, это не им этот приказ. Горцы смеются над таким приказом, они нагло хохочут и приближаются к потеющему капитану, все ближе и ближе они. Вот, ухмыляясь, точат кривые ножи для приготовления шашлыка…