Читаем Somnambulo полностью

Мартин беспокойно заворочался и, свесив голову, посмотрел вниз. Там была все та же картина: разговоры про цены на спортивную обувь и бензин. Толстяк в гордом одиночестве поедал гору маслянистых пирожков, судя по запаху, — с человечиной, тем не менее, сохраняя серьезный вид. И даже кивая тройным подбородком, когда все соответствовало его пищеварению. Толстяк спешил, давился, икал, закатывая темные глаза, азартно шевелил волосатыми ушами. Старуха дремала, прислонившись растрепанной головой к стенке, раскрыв беззубый рот, на коленях у нее беспомощно лежал ком серой шерсти. Иногда в старушечий рот падали крошки, она машинально сглатывала, набухая острым кадыком. Где–то пронзительно орал младенец: между невнятными младенческими звуками время от времени проскакивали суконные слова из официальных хроник. Словно барахлящее радио начинало монотонно бубнить о непреходящей гармонии Государственных Снов — тонкий детский голос становился глухим, жестким. Лица у пассажиров вытягивались, толстяк застывал с пирожком во рту, а старуха искательно прижимала к высохшей груди костлявые руки. Из другого конца вагона слышались звонкие шлепки по голому месту, толстяк продолжал жевать, старуха замертво падала, и застывала нелепой корягой у окна. Вот опять пошел куда–то пьяный проводник. Он непонимающе смотрел по сторонам налитыми кровью глазами. Мучительно вспоминал, где оставил свой фирменный пиджак, не узнавал вагона, хватал пассажиров за волосы, плевал им в уши, переспрашивал заплетающимся языком. Его пихали ногами, ему говорили обидные слова, он шатался из стороны в сторону, повисал на полках как чудовищная обезьяна. Он чуть было не свалился на дремавшую старушку, и Мартин уже предчувствовал гневные возгласы. Но тут вагон накренило в другую сторону, и проводника благополучно понесло по дуге, мимо жующих и играющих в карты…

Внизу зашелестело бумагой, — это сосед снизу развернул газету и принялся внимательно ее изучать, поднявши брови и прищуривши левый глаз. Мартин посмотрел — это был вчерашний выпуск Сновидческого Вестника. На первой полосе сам Император поздравляет ее с пятилетним юбилеем и присуждает почетный знак за «объективное и всестороннее освещение жизни нашей любимой ОНЕЙРОКРАТИИ». На второй странице — имперский министр народного потребления Сэмбар Энларэна посещает закрома родины, пересчитывает Государственные Сновидения и находит их удовлетворительными. На третьей странице жирным шрифтом кричит «Слава нашему народу — народу–победителю!» Это заметка — о предстоящем юбилее в честь окончания прошлой Онейромахии. Как всегда туманные, но бравурные воспоминания ветеранов Войны и Сна. Чьи–то губы произносили вслух, сглатывая слова:

— Наши воины в Субурдии… успешно уничтожили… еще отряд головорезов… убито… взято… захвачено… изьято… ликвидировано… конфисковано… автоматов… пулеметов… патронов… валюты… снов… килограммов… литров… километров…

Толстяк с набитым ртом попросил газету — он наклонился вперед, раскрыл рот, полный мокрого теста. Из ниоткуда вынырнули венозные руки, развернули бумажные крылья. Руки не расслышали, переспросили и вежливо пообещали.

Скоро ночь и я скоро приеду, думал Мартин, я еду уже почти целый день, господи, как уже надоело… Немного осталось, всего одна ночь, и я буду в Нунке…

Тут в вагон с ругательствами ввалился пьяный человек, и Мартин сначала подумал, что это опять проводник, который ищет свой пиджак. Однако оказалось, что это не проводник, а какой–то совсем другой сновидимый — еще больше расхлестанный, и лицо его почти черное. Он выдыхал голубое спиртовое пламя, выпускал душный пар перегара, разрастался вширь грязными рукавами и оборванными штанинами. Пьяный грозно оглядел всех присутствующих. Погрозил пальцем окну и, немного откинувшись назад, пророкотал, захлебываясь и прикусывая язык — «Сл…с…слава нашему др…р…г…гом–му Императоррру!», — а потом попытался отдать честь. Его чумазая пятерня промахнулась, с легкостью пробила заштопанную голову и вышла с другой стороны, капая черными кляксами на пол. В первый момент все замолчали, не разобравшись, испуганно вытянули шеи и закатили под лоб глаза — люди стали гипсовыми манекенами. У Мартина неприятно защемило сердце — он обозвал в сердцах вошедшего скотиной. С всеобщей неловкостью покончила проснувшаяся старуха, и оттого сильно недовольная. Она громким шмяканьем провозгласила, что нельзя так вести себя в общественном транспорте. Все вздохнули с облегчением, начали шикать на пьяницу, махать на него руками, фыркать и почесываться. Кто–то засмеялся, кто–то возмущенно потребовал позвать проводника и увести этого субъекта. Ему разноголосо втолковывали, что проводник и сам хороший, куда ему, сеньор что ли спал с самого Польво — Кальенте?

Толстяк обиженно пожаловался, что пить надо меньше, а то пьют, понимаешь, без меры, как свиньи напиваются. Чей–то старческий голос злорадно поведал, что раньше–то за такое поведение сажали и правильно делали, раньше был порядок, а не то, что сейчас… Ему грубо обьяснили, что времена сейчас другие: