Читаем Соловушка НКВД полностью

Она была на грани нервного срыва, истерики, даже потери сознания, если на процессе держалась, то теперь охватила паника.

Адвокат согласился подать кассацию, хотя не надеялся на положительный результат, и оказался прав: пересмотр приговора отклонил министр юстиции Франции Mapшандо.

Новый, 1939 год Плевицкая встретила в провинции, в Аренно, откуда ее перевели в женскую тюрьму Ренн. Две недели певица провела в общей камере с воровками, аферистками и, когда попала в одиночку, обрадовалась:

«Прежде от одиночества лезла на стенку, готова была перерезать себе вены, теперь счастлива, что не слышу ничьих голосов, особенно ругань сокамерниц, их воспоминания о жизни на свободе, глупейшие вопросы. Я перешагнула за полвека и изрядно подустала, невыносимо быть под обстрелом чужих глаз, в тесной душной камере. Редко приходилось остаться в одиночестве, а в нем немало преимуществ, в первую очередь тишина, покой…»

Спустя два месяца одиночество осточертело, даже стало пугать:

«Не с кем переброситься парой слов, пожаловаться на недомогание, устала постоянно видеть голые стены и ни одного человеческого лица — охранница не в счет, лишь приносит еду, в разговор не вступает, видимо, запрещено разговаривать с каторжанками… Если дальше так пойдет, разучусь говорить, даже лишусь голоса…»

Чтобы развеять оглушающую тишину, стала тихо напевать мелодичную «Дунай-речку»:

Пела, приложив к уху ладонь, прислушиваясь к собственному голосу, который, к великому счастью, остался чистым, звонким.

«Услышали бы Собинов с Шаляпиным, да только нет на белом свете ни первого, ни второго — легли, сердечные, в чужую землицу…»

Погромче затянула «Ехал на ярмарку ухарь-купец», но дверь с лязгом отворилась, рассерженная охранница приказала замолчать, иначе за нарушение тюремного режима отправит в карцер.

Время тянулось, как уставшая, спотыкающаяся при каждом шаге коняга. Порадовали бы письма с воли — разрешалось получать и отсылать в год два послания — и на недоуменный вопрос охранницы, почему не пользуется правом писать, призналась:

— Некому, за пределами тюрьмы не осталось ни одного родственника. Приятели и друзья, а с ними поклонники забыли.

В бессонные ночи напрягала слух, желая услышать голоса за дверью: тишина давила с такой силой, что приходилось прятать голову под подушку.

«Двадцать лет — это сколько же месяцев и дней?»

Убедила себя, что считать ни к чему, на свободу выйдет раньше.

«Наконец увижу Москву, Питер, потом съезжу в милое сердцу Винниково и, конечно, в Киев к сыночку. Я еще спою в новой России для России! Приговор неслыханно суров, это предостережение всем шпионам».

За целый год было лишь одно свидание с адвокатом. Он предложил подписать доверенность на право продажи виллы с участком земли, автомобиля.

— Полученные деньги пойдут на уплату моего гонорара и для улучшения вашего содержания, чтобы оно стало более или менее сносным. Сможете лучше питаться, приобрести мелочи, которые разрешено иметь, вроде косметики, книг.

— Ничего не выйдет с продажей, — ответила Плевицкая. — Вилла и авто принадлежат не мне, а мужу — записаны на его имя. У меня нет ничего из недвижимости, драгоценности конфискованы в счет покрытия судебных издержек, оставшаяся сумма перешла в доход государства.

— Но вы единственная наследница генерала Скоблина, имеете право…

Плевицкая перебила:

— Буду наследовать его имущество, если меня признают вдовой. Суд не посчитал Скоблина умершим, лишь пропавшим или, точнее, сбежавшим. Продайте принадлежащие мне манто, меха, столовое серебро.

— Можно отдать в скупку книги из домашней библиотеки.

Плевицкая замахала руками.

— Ни слова о книгах! В библиотеке тома с дарственными надписями Бунина, Мережковского, Амфитеатрова, Шмелева, Цветаевой, монография о Шаляпине, ноты Рахманинова, много писем ко мне.

Адвокат несмело напомнил, что кроме конфискованных ювелирных изделий клиентка имеет в банке личный сейф. Плевицкая резко перебила:

— Сейфа нет! Ничего ни от кого не скрыла! Обобрали до нитки, стала бедна как церковная мышь!

Владимир Набоков. «Постановщик картин»: