Читаем Солнцедар полностью

Подошел, разъярённый, к их столику. Остановился. Лоб — бодливо вперед, подбородок утоп в шее. Будто икотой прихваченный, выпучился. Рассмотрел-сфотографировал каждого, запоминая надолго. Задержался на Яне.

— Позгалёв, так понимаю, — вы?

— Он самый, — каптри лапой катал-обтрескивал по столешнице яичко.

— На минуту, — генерал судорожно дёрнул головой куда-то в сторону.

— Некрасиво получится. Под арестом вашей милостью все трое. Слушаем, товарищ генерал.

Еранцев сдавленно, через силу двинул кадыком, словно кость пропихнул.

— Знаете, надеюсь, ситуацию?

— В плане?

— Что в стране происходит?

— Слышали.

— В общем, так, весельчаки: могу ваши неблагонадежные задницы хоть сейчас в комендатуру сдать. Если мозги не все пропили, спрячете задницы обратно. А я, так и быть, подумаю с докладными по месту службы. Последний вам шанс. Не только сук рубите, капитан, на котором сидите, но и свой хер, который на этом суку лежит. Потом будете плакать и в ногах валяться.

Ян обкатал яичко, начал чистить, устало поглядывая на генерала.

— Моя задница против. Ей теперь всё равно трубить и трубить, так что докладная твоя — подтереться. Да и притомилась прятаться задница моя. Восемь лет рядом с реактором — легко недельку- другую и на губе отсижу. А выйду — не забуду, как вы тут на пару с Лебедевым каталажку организовали. Так что благодарим покорно.

— Фра-ер вши-вый! Мальчика нашел — пугать?! Да у меня такие, как ты, накипь писсуарную по гауптвахтам чистят!

— Не порть аппетит, — угрожающе спокойно процедил Ян.

— Да я от тебя мокрого места!

— Вввон, — ещё твёрже и мрачно бешенея, произнёс Ян.

Сейчас бросится, думал Никита, глядя на генерала: глаза у того вылезли совсем опасно. Еранцев осмотрелся: народу полно. Опять на Позгалёва: от такой оглобли можно и схлопотать, прилечь позорно — не Мурзянов.

Тут Ян, внушительно ворочая плечами, начал отлипать от стула. Генерал попятился, застучал торопливо каблуками к выходу. Грохнул дверью.

Угрюмость Алика была красноречива: мы всё ближе и ближе к клетке. Никиту охватило схожее предчувствие. Позгалёв, не замечая их, ещё в своем тихом бешенстве, давил злым взглядом захлопнувшуюся дверь.

— …Накипь писсуарная… Будет тебе накипь писсуарная.

Служивые с детьми и женами потянулись на выход. Задушевный разговор остался незамеченным. Обметав друзей остаточным электричеством бешенства, Ян поинтересовался:

— У кого-то есть другое мнение?

Оба промолчали.

— Правильно. Упырям больше спуску не будет. Айдате поныряем с вышки.

Альянс

Из столовой вышли последними. Мужики, отправив семьи добирать последние курортные радости, сутуло курили на крыльце, обменивались мнениями. Угрюмо-решительные — глаза в глаза, растерянные — заглазно. Дымили, как мальчишки на школьном дворе — озираясь, выпуская белёсые струи отвесно вниз. Ян достал сигареты: постоим, послушаем.

Голоса звучали тревожные, мнения — расплывчатые. Зыбь, дымовая завеса. Небо в тумане, земля в обмане. Кто там царь горы, хозяин — неясно. Служивые осторожничали, сходясь в одном: если ради порядка, то да — порядок нужен, без порядка куда? Порядок вернуть надо бы…

— По Горбатому давно нары плачут, — кого-то вдруг выплеснуло, — развел бардак. Такую страну угробить.

— Эт точно.

— Правильно. Беспредел пора прекращать.

И сутулые шептуны, распрямившись, запыхтели в небо уверенней, закивали в поддержку мнения.

— А всё-таки переворот, хунта, — просочился робкий голос.

Служивые опять задымили вниз. Чесали затылки, морщили лбы, мяли подбородки.

— Что тебе твой меченый? Ухайдакал Союз. Языком только мастер тра-ля-ля.

— Верно.

— Правильно.

— Деятель гниломудый. Выдал стране путёвку в бедлам.

— Да что говорить, порядок нужен… рука нужна.

За явным преимуществом сторонников «руки» дебаты не получались. Капитан уныло слушал, презрительно щурился. Бросил бычок в урну. Перелёт.

— Ян, только не встревай, — взмолился Алик.

— Ладно, пошли. Тухло всё.

Сперва солдатиком — вспомнить высоту, почувствовать бетон воды. Затем бомбочкой, щучкой, крутя корявые голенастые сальто, впечатываясь плашмя спиной, отбивая животы, пугая народ взрывами брызг, гоготом и фиолетовыми трусами… Сигали, как дорвались, — Алик с верхней площадки, держась за сварные перила, Ян — с самих перил. Тонкие прутья гнулись, выбрасывая с вибрирующим стоном лысый крупнокалиберный снаряд катапультой. Снаряд ухал, шумно вонзался, терял трусы: фиолетовые сливались с чернильной водой, не желали обнаруживаться.

Никита ходил по волнорезу, высматривал беглое бельё, давал голому целеуказание. Сам наверх лезть не спешил: лупцанул пузо с пирса, — горело. Но хотелось именно оттуда, по-настоящему, головкой, чтоб встряхнуть, прочистить ноющие с утра мозги. Ян, вылезая из воды, смахивал с бицепсов блестящую чешую, щурясь, кивал на вышку: ну как, созрел?

Напутствовал:

— Шею… главное — шею… и руки крепче.

— Сам знаю.

Никита полез. Взобрался. Чёрт, вот это высотища! Внизу — муравейник, вершины гор — вровень, и бухта, как из флигеля, — до Адлера видать.

— Толкаешься сильней, ладони в замок, шея — гранит! Давай! — кричал снизу Ян.