Читаем Солнцедар полностью

В прищуре его, обычно нагло-весёлом, сейчас заплелось что-то сложное: и сожаление, и ностальгия с искристо-сухой ветреной грустью, какой он цедит порой морскую даль.

— Небо как небо, — отмахнулся рачьей клешнёй Мурзянов.

— Другое, — не нарушая своего задумчивого оцепенения, произнес каптри. И уже через секунду, словно стряхнувшись, — к соседским корытам:

— Эй, парни, или тоже безглазые, скажите слепоте куриной…

— Это смотря с чем сравнивать. Ну да, у нас в Калязине побледнее, хотя тоже ничего бывает небо, особенно летом… — вздыхая, заметил Миша.

— Понятно — юг, тут всё сочней, — высказался Никита.

— И эти туда же. Глаза разуйте. Юг, не юг. Ладно, цвет… Течёт небо. Время по нему ползёт. Раньше мёртво стояло, сейчас поползло. Год, два — вообще полетит, увидите. Дурак только будет загадывать, как под таким небом ходить. Любой пробор сделай — разворошит, будете ныть потом: я на бочок уложил, а мне перекособочило. И не поймешь, что по тебе перекособочило — в самый раз.

— Тебе чего волноваться — канадка и канадка, — смеялся Мурзянов.

— Вот и не волнуюсь, пусть хоть стешет маковку, под крышкой упрел.

Никита вгляделся в голубеющие полукружья пристальней, пытаясь уловить сокрытое движение времени, но не увидел ни черта.

Синь по-прежнему недвижимо висела, течь не думала, а шустро мелькающие птички будто посмеивались над ее царственной неподвижностью.

— Как хочешь Ян, а птички быстрей, — возразил Растёбин.

— Чё ему птички, справа налево шныряющие; у времени другой ход, — перегнувшись через бортик, Позгалёв приблизил к Растёбину красное, с устрашающе-весёлыми глазами лицо, — оно на тебя ползёт… чух-чух…потому и не видишь.

Отпрянул с тяжеловесной плавностью, взволновав зеленоватую воду.

— Короче, лысому больше сероводороду не наливать! — рассмеялся Алик.

— Нет уж, ещё и грязей попробую. Женщины! — проревел Позгалёв. — Кондиция! Сделайте уже свое грязное дело!

Предложение капитана сменить процедуру Никиту не обрадовало: то ли коварный сероводород виной, то ли эротические воспоминания — низ живота здорово отвердел. Резиновые щелчки шлёпок не заставили себя ждать. Из марева проступили дебелые ванщицы, застыли, свирепо подбоченившись, тесаков им только не хватало, потому как пациенты уже и вправду дошли до кондиции, напоминая готовые к разделке багровые туши.

— Чего шумим?

— Пора небось.

— Скажу, когда пора, ишь, нетерпеливые. Гнёшься тут в выходной, ещё подгоняют.

Главная шагнула к ближнему корыту с Никитиным дозревшим мясом, точным движением руки поймала шейную вену.

— Бузят… Будете бузить — я тут никого не держу, — проворчала, цепко держа пульс.

— Кто бузит? Никто не бузит. Хорошо нам от огненной воды, — радовался жизни провокатор Позгалёв.

— Вот и не ерепеньтесь, если хорошо, — забрала руку с Никитиной шеи.

— А мне пощупать? — не унимался Ян.

— Лысый, дождешься — пощупаю, — в лоснящейся от пота строгой улыбке читалась материнская решимость урезонить неуёмного сына.

— Ты, что ль, больше всех грязей хотел?

— Ага.

— Последним будешь. Ты — первым, — и, взъерошив растёбинскую макушку, скомандовала:

— Вставай, пошли, хорош тебе, в космонавты не годишься.

— Куда?

— На грязи, куда…

— Я б полежал ещё…

— Поднимайся, поднимайся, — попросила добродушно, но твердо, — пульс свой знаешь? Мне тут ваши обмороки не нужны. Давай. Силком тащить?

А в паху, как назло, до ломоты аж. Никита сел, почти сложился, чтоб сверху не видела. Прикусил губу, дабы болью отвлечь, запутать проклятый стояк. Не помогло.

— Ну, сколько ждать-то?

— Толмач, не задерживай пожилых больных людей, — подсмеивались разом лысый, смоляной и вихрастый, словно предвкушая близкое веселье по случаю его позора.

— Да не хочу я если!

— Хочу, не хочу! А ну, марш! — гаркнула так, что его руки непроизвольно отжались от бортов, и Никита торпедой выломился из сероводорода. Обваренный позором, скрючившись, дернул к ширмам, под дружный смех и возгласы:

— Во, гигант!

— Гляди-ка, точно, нет простатита!

— Излечился! Аж дымится!

… Так вот, его в итоге подловили в том туалете. Ниточка сладко вилась, но оборвалась. И плеск был вроде ничего в тот день — серебряно-задумчивые нити. И тишина — сильная, молодая, гнавшая парализующий ток через стенку и как бы сама от себя цепенеющая. Ещё только занося ногу на пьедестал унитаза, он уже нарисовал и лунную белизну кожи, и колыхающуюся грудь с сосками. Вот если бы жена лейтенанта Павлова — самая красивая в общаге. К тому моменту он пересмотрел многих; с ней — никак не везло. Изнемогая, пристроил, наконец, гляделки к стеклу, но увидал совсем не павловскую жену — черные в пушистом обводе густых ресниц глаза отцовского подчиненного — лейтенанта Назарьянца. Не попади нога в толчок, Никита успел бы смотаться. Но он с перепугу оступился, промазал, лягнул дыру, тут же крепко встрял, и, пока вытаскивал из унитаза ногу, Назарьянц уже курочил, рвал дверь туалета.