— Пока не навернёшься, засранка, не поймёшь! От матери — ни на шаг! И кому говорю: кофту надевай — соплей хочешь?!

Даша ознобисто поёжилась: с гор действительно потянуло прохладой — тучи, как цепные псы приближающегося грозового фронта, положили на подросшие чёрные хребты свои тяжёлые лохматые морды. Девчушка продолжала реветь.

Давя смешки, они переглянулись — втайне благодарные этой ревущей катастрофе, оживившей их свидание.

Женщина была прилично выпивши, никак у неё не выходило вдеть девочку в рукав. В конце концов она так просительно на них глянула, что Даша не удержалась, вызвалась помочь.

— Спасибо, у нас её одеть — всегда целая история.

Вверив дочку в надёжные руки, мамаша села на парапет, достала сигаретку. Малышка мигом стихла, податливо выставила кулачки за спину.

— Вот так, молодец, — ласково ворковала Даша, — коленки целы, не сбила?

— Тут болит, — тронула ножку, насупившись.

— Ну-ка. Да тут синячок. Ничего, милая, пройдёт.

Женщина показала Никите оттопыренный большой палец. Глаза и благостная улыбка плыли в табачном дыму:

— Невеста — что надо!

Они хохотнули нервно с невестой, тут же, словно спохватившись, притихли. Никите легче было провалиться.

Дорогой зашли в прибрежное кафе. Даша здесь знала, похоже, всех.

— Сама тут когда-то с подносами бегала. Привет, Алин! Это Алина. Алин, это Никита. Ты чего, сегодня не в настроении?

— Да нет.

— Не-заметно. Как Виталька?

— Виталька? Ва-всюю.

— Алин, ты чего, похудела?

— Наоборот.

— Ну, извини, не хотела тебя обидеть. Слушай, а Лариска? Куда пропала-то? Ну, не эта Лариска, а вторая…

— А-а… Так уволилась.

Съели по мороженому, запили соком. Разговор не клеился.

— До какого здесь будешь? — спросила Даша.

— Обратно тридцатого.

Официантка принесла счет. Никита полез за деньгами.

— Только, чур я сама, — достала кошелёк.

— Вот ещё, я угощаю.

— Нет, правда, не надо.

Никита быстро сунул трояк в расчётную книжицу двинул её на край стола.

— Знаю, что с тобой, — заявила вновь, нарочито живо, так что ему стало совсем стыдно за себя. Прощались у её дома, — Даша заметно нервничала: то смотрела куда-то ему через плечо, то опускала глаза, пиная мыском туфли камешки.

— Додумалась тащить тебя в гору. По этим буеракам…

— Ну что ты, ерунда, — отмахивался он, мысленно поддакивая ее нехитрой, спасительной для него, лжи.

— Ещё увидимся? — осмелилась, наконец, в глаза.

— Почему нет? — он тоже незамысловато врал, всё решив для себя ещё там, перед тёмным оврагом.

Качнула понуро головой, правильно истолковав его «нет». Спросила вдруг:

— Скажи, если девушка первая… сама… почему это так пугает?

Никита растерялся.

— Ты о чём?

— Ты же вот испугался.

— Да ничего я не испугался, — пробормотал, облегчённо подумав: хорошо, что тёмные ночи в городе Сочи и глаз моих не видно.

— Голос. Я же чувствую. Просто если человек нравится — не люблю все эти игры. И не думай, всем подряд себя не дарю.

Ну вот, покров тайны растворился окончательно, подумал Никита. Кроме жалости к ней и жгучего стыда за себя — ничего.

— Ладно, как хочешь. И не переживай — надоедать не буду, — еще с секунду смотрела на него, ждала какого-то ответа.

Растёбин промолчал.

Узкой дорожкой, меж черных пятен клумб, пошла к подъезду. Когда скрылась за дверью, Никита вдруг вспомнил — чего-то ей всё-таки не хватает. Ну да, молнию-то свою забыла, там, на аллее, одевая засранку. Сам не зная, зачем, он вернулся в Хосту и подобрал лиану.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Метис

Ночью раздался гром. Никита очнулся. Шумящее море валило с расколотого молниями неба. Ян вскочил, сотрясая пол. Вскидывая руки и восторженными криками заглушая раскаты, начал выплясывать по флигелю. Никита и Алик сидели, опасливо переглядываясь: только б не открыл окошко.

Утром репродуктор сообщил о сошедшем на Мацесту селе: «К счастью, пострадавших нет, бальнеологический корпус остался невредим. Просим временно воздержаться от посещения».

Никите вспомнилось со всей постыдной отчетливостью вчерашнее свидание.

— Сероводород, грязи, сель… меня уже тянет в это местечко, — Позгалёв, нависнув над раковиной, всматриваясь в зеркальце размером с сигаретную пачку, белил пенным помазком щёки.

— Ну что, в Мацесту? — задрав подбородок, срезал со скул снежные хлопья.

— Вожжа чё-то быстро тебя… Вперед, дураков нет, — потянулся на матрасе Мурз.

Ян закончил бритьё, снял пенные шрамы полотенцем, окатился многократно из летника и теперь смахивал с блестящей лысины сияющие капли воды. Те шлёпались на войлочные стопки одеял, взрываясь грибами-пылевиками.

— Сель — то, что надо! Сегодня, или вообще к едрёне Мацесту эту. Давайте, лентяи! не хотите поглядеть, как стихия оправилась?

Мурзянов недовольно сморщился, оценив картину. Никита, зарывшись под одеяло, притворился спящим. Услышав скляночный весёлый плеск, высунулся.

— Граф, — каптри тряс над Аликом побудным колокольчиком — банкой с остатками мочи, — цвет урины вашей мне очень не нравится. Без сероводорода кранты вам, как добрый день.

Опустил сосуд на пол, неподалёку от Аликовой смоляной макушки.

Пошёл к Растёбину.