Читаем Солнце в зените полностью

Роб не потребовал дальнейших уговоров, потянувшись за деньгами. 'Не представляю, почему ты должен считать себя обязанным мне, Дикон. Но я почти совсем на мели и соглашусь на это... как на заем. Согласен?'

Ричард кивнул. 'Иди уже. Она не станет ждать тебя долго'.

'Уверен? Мне не по душе оставлять тебя одного...'

'Иисусе, мне что- нужна нянька? Более того, при известной удаче, долго я один не останусь'.

Роб ухмыльнулся и отодвинул свою скамью. 'За Бога и Йорка!' - объявил он, заставив Ричарда захохотать.

Ричард осушил полный бокал, надеясь, что вино его согреет. Он был приучен к кусачим зимам Йоркшира, но не привык обходиться без подбитых мехом курток и тяжелых дорожных плащей. Гордость мешала просить у Грютхюзе еще одну ссуду, ибо они уже так сильно задолжали господину Брюгге, что Ричард задавался вопросом, возможно ли когда-либо его семье расплатиться с ним.

Поставив бокал, он пододвинул к себе свечу. В ее обманчивом свете, молодой человек вытащил из камзола ровно сложенный льняной носовой платок, который аккуратно развернул, доставая стопку довольно зачитанных писем.

Верхнее письмо было запачкано и хранило печать герцогини Йоркской. Материнское письмо выделялось краткостью, характерной конкретностью и исключительно деловой информацией. Она подробно рассказывала, без личных комментариев, что Уорвик сейчас называет себя назначенным королем наместником государства, что он снова стал капитаном Кале, лордом Адмиралом и Великим канцлером. До настоящего момента Уорвик не разжигал гонений против сторонников Йорков, но, во время собрания парламента, приговорил Эдварда с Ричардом к смерти, равно заменяемой изгнанием с поражением в имущественных правах. Эдварда объявили узурпатором, и Джон Невилл был вынужден совершить общественное покаяние в продолжительной ему верности.

При этом Ричард ощутил знакомую боль. Счастлив ли ты сейчас, Джонни? Он сильно сомневался.

Джон, писала Сесиль, не был восстановлен в положении графа Нортумберленда, но Уорвик забрал у Гарри Перси должность губернатора восточных границ с Шотландией и вернул ее своему брату. Ричард уже слышал новость. Эдвард состоял в тайной переписке с Перси, делая все, от себя зависящее для подпитывания подозрений, гарантированно терзающих душу Гарри, интересуясь, как долго последний рассчитывает сохранять графство, чтобы чувствовать себя в безопасности, пока Уорвик достаточно не укрепил личное могущество.

Братец Джордж занял прежее положение лорда-наместника Ирландии. Он также получил назначение наследником Ланкастеров, если у принца Эдуарда и Анны Невилл не появится детей, и приобрел основание предъявить права на герцогство Йоркское в качестве старшего и рожденного в законном браке сына покойного герцога Йорка. Сесиль сжато прибавила, что ей пришло письмо от Джорджа, в котором тот просил ее прощения за парламентский акт, обвиняющий герцогиню в совершении супружеской измены. Джордж заявлял, что имя Сесиль запятнано Уорвиком, а он совсем не при чем.

Прекрасно зная свою матушку, Ричард прочел целые тома внутри единственного прочерка темными чернилами под словами "рожденный в законном браке". Он не удивился тому, что Джордж не осмелился посмотреть матери в глаза после этого последнего оскорбления. Юноша обнаружил, что чем больше росли его собственные проблемы, тем меньше и меньше давала знать о себе склонность терпимо относиться к безумствам брата.

Ричард вернулся к чтению, хотя и знал каждое слово наизусть. С новорожденным сыном Эдварда все было в порядке, как и с сестрами мальчика. Дядя детей ухмыльнулся, ни единого упоминания о матери детей, невестке Сесиль. Лондон затих, в ожидании, по мнению герцогини, того, что может произойти дальше. На текущий момент горожане приняли Ланкастера.

Только в последнем предложении матушка позволила появиться на поверхности своим чувствам, но и сейчас значительно сдержанным. "Наше дело - справедливо, Ричард, и мы одержим победу. Мой дорогой сын, вы не должны отчаиваться".

Первые абзацы письма, написанные Френсисом, изобиловали ходульностью, вымаранными зачеркиванием словами и чернильными пятнами дрожащего пера. А что он мог сказать другу, попавшему в изгнание? Их детские уроки светских любезностей такой темы не затрагивали, подумалось Ричарду с искрой черного юмора.

Но Френсис скоро пришел к обычному ритму. Он описал въезд Уорвика в Лондон. "Спесивый, как павлин". Упоминание о Джордже представлялось бы вернее, и было благоразумно покрыто чернилами. Кислым пером Ловелл красочно оживлял на страницах своего послания никогда не виденного Ричардом Гарри Ланкастера. Длинные седеющие волосы, безвольно лежащие на воротнике голубого одеяния Эдварда, незамутненные детские глаза, покачивание в седле, подобно мешку с соломой.

Король Англии, подумал Ричард, с изумлением и справедливой степенью горечи. Уорвик, должно быть, потерял разум вслед за Гарри.

Френсис также сообщал, с намеком на искреннюю жалость рассказчика, что, по слухам, Гарри накорябал на стене личных покоев в Тауэре - "Величие - это лишь забота".