Читаем Солнце смерти полностью

– Ах, злополучная Русаки! – сказал он со вздохом. – Что тут сказать? Ни ласка не помогла, ни суровость. Больше власти у стражника, чем у левита. Чего только я не говорил ей! А она даже рта не раскрыла. Разве только раз, когда ответила: «Волка словами не кормят». Волк! Сама так сказала.

– Что ей нужно? Чего она хочет?

– Крови!

– Бог ей судья! Моего сына осудили. Этого ей не достаточно?

– Думаешь, судит она разумом? Только проклятым обычаем руководствуется. Если я похоронил сто христиан после того, как удостоился стать священником, пятьдесят из них были убиты пулями… Только о мести и твердит: ей кажется, будто так вернет своего сына.

– И не жаль ей своего младшего, Михалиса? Если он совершит злодеяние, его посадят в тюрьму.

– О, злополучная! Кто идет на кровопролитие, вешает свой плащ в медресе (он имел в виду тюрьму). Этого требует честь.

– Будь она проклята!

– Будь она проклята! Люди изобрели ее, когда забыли заповеди Всемогущего. Ищут себе чести в ложном мире и продают душу свою.

– Скажи, отче Яннис, говорил ли ты ей, что правильно это или нет, но я буду ползать у нее в ногах, что выкрашу дверь моего дома начерно, что накрою поминальный стол по убитому? Говорил ли ты ей, что я днем и ночью оплакиваю ее молодца?

– Волка словами не насытишь! Ты ведь уже слышала ее ответ. А еще она сказала: «Зло зачинает плод и, когда придет час, рожает».

– Нужно мне быть такой, как Ханалина, которая убила того, кто угрожал ее сыну. Вот это настоящая мать!

– Ты впадаешь в искушение, Русаки!

– Прости, отче Яннис! Ты ведь мое сердце знаешь.

– Знаю. И не боюсь за тебя. Боюсь за детей ваших, которыми овладел сатана.

– Разве ты не слыхал, что моего Левтериса оправдали? Он убил, чтобы его не убили!

– Людское правосудие очистило его. Хотя рук убийцы не омыть и всем рекам на земле.

– Ты терзаешь мне душу. Бередишь больную рану.

– На тебе вины нет.

– Разве можно быть невинным там, где пребывает виновный, отче Яннис?

– Истинно постигла это твоя невинная душа. Поэтому Спаситель и принял на себя грехи всех людей.

– Ох, с тех пор, как Он принял их на себя, грехи эти снова нагромоздились горой, вершина которой пронзила небо!

– Это нечистоты человеческие.

– Тогда так нам и надо! Почему же меч Божий не поразит нас?

– А войны? На Востоке и на Западе гремит громом Всемогущий!

– Ох, мы ведь ничто, – сокрушенно прошептала тетя.

– Ничто есть безбожник. Прими в себя Бога, и ты станешь ангелом! Ведь чем была летучая мышь до того, как стать птицей? Мышью! Но однажды она съела просфору, и по милости Божьей у нее выросли крылья.

– Что же мне делать, отче Яннис?

– Надейся! Надейся! И не теряй веры… Великий конец ожидает тебя. Это познаю я в душе моей.

В домик вошла жена отца Янниса с корзиной овощей. Она вернулась из их садика, и в глазах у нее все еще был солнечный закат.

– Ах, кого я вижу?! Это ты, Русаки? Как поживаешь, малыш?

Она поставила корзину на пол, и мы увидели, как к ней тут же подбежали два кролика и принялись жевать зеленые листья. В доме стало уютнее, Бог перестал громыхать у нас над головами.

– Мне пора, – сказала тетя. – Спасибо тебе, отче Яннис! Когда Бог спас тебя из огня, он сделал это ради нас. Доброй ночи! Хочешь еще побыть здесь, Йоргакис? Ты даже рта не раскрыл, пока мы говорили.

– Я останусь. Если старец не возражает.

– Оставайся. Дам тебе почистить несколько пригоршней бобов, потому что у нас с попадьей зубов уже нет.

Тетя задержалась у двери. Увидав, что уже стемнело, она подумала обо мне и сказала:

– Не засиживайся допоздна. А если услышишь по дороге ружейный выстрел, упади на землю, сожмись и не подставляй себя под пулю.

– Что я – дичь, что ли, чтобы по мне стреляли?

– Никогда не знаешь, когда приходит недобрый час, сынок. Доброй ночи!

В соответствии со словами старца, попадья принесла мне глиняную миску с бобами, а также деревянную тарелку, чтобы бросать туда черные ростки, которые предстояло разгрызать моим зубам. Я приступил к работе. Попадья занялась во дворе кроликами, а священник молча перебирал четки. Время, прошедшее так, в полумраке, показалось мне вечностью.

– Достаточно. Теперь у нас есть что приготовить на завтра. Зажги светильник, попадья, и поставь ужин на стол.

Я собрался уходить.

– Нет! Нет! Ты себе на еду заработал.

Мы уселись за низеньким круглым столиком, попадья положила на скатерть пару размоченных сухарей, поставила миску с солеными маслинами и кувшин с вином. Священник благословил еду.

– Ешь. Не стесняйся… Погоди-ка, есть у меня и просфорный хлеб.

Он сунул правую руку в большой, словно мешочек, карман подрясника и вынул оттуда круглый хлебец из отборной муки, пахнувший мастикой15. Затем он снова сунул туда руку, вынул горсть крошек и бросил их себе в рот. Несколько крошек запутались у него в бороде. Священник тоже принялся жевать, словно кролик, не выказывая при этом ни голода, ни удовольствия.

«Вот что значит святость, – подумал я. – Есть безмятежно и насыщаться несколькими крошками, как птица».

Я попробовал сделать то же самое. Затем я вытер губы тыльной стороной ладони и обратился к попадье:

– Можно взять немного воды?