Читаем Солнечная полностью

Со второго дня беспорядок в гардеробе стал заметен даже Биэрду. Он подозревал, что ему ни разу не удалось надеть одни и те же ботинки. И хотя на третий день он завернул свои очки (эти были целые) в свой шерстяной шлем, на четвертый день они исчезли, а шлем валялся на полу, насквозь мокрый. В то утро он увидел и несколько комбинезонов на полу; похоже, по ним ходили, и он решил, не особенно присматриваясь, что его костюма среди них нет. Когда они с Пикеттом записывали звук ветра в такелаже корабля, тот признался, что два дня ходил в двух левых ботинках. Но Пикетт был закаленный человек и, видимо, не испытывал неудобства. Биэрд испытывал. Он не был коллективистом, но некоторые приличия считал обязательными – и для себя, и, следовательно, для других. Он всегда вешал свои вещи на один и тот же крюк, номер семнадцать, и был разочарован, заметив, что другие не в состоянии придерживаться такой простой процедуры. Отдельной проблемой были перчатки – без них невозможно было выйти наружу. Он предусмотрительно засунул их вместе с внутренними в свои ботинки. На другой день ботинки исчезли.

Ему нравились вечера. Темнело за пять часов до того, как они собирались в кают-компании к ужину. До первого блюда два часа пили. Вино было из заштатного района Ливии. Биэрд обычно начинал с белого, пил красное, пока не подкатывало, и возвращался к белому; как правило, до сна хватало времени, чтобы переключиться еще раз. После ужина был, конечно, только один сюжет. Биэрд по большей части слушал. Никогда прежде не встречал он идеалистов в такой концентрации, и это вызывало в нем поочередно любопытство, недоумение и скованность. В третий вечер Пикетт попросил его рассказать о своей работе, и Биэрд встал. Он рассказал о Центре, о четырехспиральной ветряной турбине для крыш, правдоподобно представив ее своим проектом. Это революционная конструкция, сказал он слушателям и, сделав набросок, пустил по столам. Она сократит счета за электроэнергию на восемьдесят пять процентов, экономия будет эквивалентна строительству – он был не совсем пьян и прикинул число – двадцати трех электростанций средней мощности. Были почтительные вопросы; он отвечал рассудительно и внятно. Он был в обществе научно неграмотных и мог говорить что угодно. Его пылко поддержала Стелла Полкингхорн. Она сказала, что он здесь единственный, кто делает что-то «реально»; аудитория расположилась к нему и громко зааплодировала. Обычно его мало интересовало, что думают другие, но тут – какое падение, – ощутив себя любимцем группы, был тронут и не мог скрыть этого.

В остальном он больше слушал и пил. После двух-трех бокалов белого красное проскакивало незаметно, как вода, поначалу во всяком случае. Обсуждались темы – канонические, беспорядочно сменявшие одна другую, и иные, развивавшиеся фугоидно, как разочарование с горечью: век закончился, а изменение климата по-прежнему в стороне от общественного внимания. Буш отправил в корзину умеренные предложения Клинтона, Соединенные Штаты повернутся спиной к Киото, Блэр не владеет материалом; давние надежды Рио[10] похоронены. И канонически разочарование перерастало в тревогу. Гольфстрим исчезнет, европейцы замерзнут насмерть в своих постелях, леса Амазонки превратятся в пустыню, одни континенты охватит пожар, другие уйдут под воду, и к 2085 году арктических льдов не станет, и вместе с ними – белых медведей. Биэрд слышал эти прорицания и раньше, и ни одному из них не верил. А если бы и поверил, то не встревожился бы. Бездетный мужчина в годах, на излете пятого брака может позволить себе толику нигилизма. Земля обойдется без Патриции и Майкла Биэрда. И если стряхнет с себя всех остальных людей, биосфера будет гнуть свое и через десяток миллионов лет, глядишь, нарожает новые виды, может быть, не таких умные на обезьяний лад. И кому тогда сожалеть, что никто не помнит Шекспира, Баха, Эйнштейна и Сопряжение Биэрда – Эйнштейна?

Пока тьма и холод окутывали корабль в безлюдном замерзшем фьорде и стойкие желтые кружки иллюминаторов были единственным источником света, единственным признаком жизни на сто километров потрескивающей ледяной пустыни, внутри симфонически развивались другие темы: что надо сделать, какие соглашения следует заключить несговорчивым странам, на какие уступки должен пойти богатый мир, какие дары поднести бедному миру в своих интересах? После ужина во влажном тепле кают-компании обладателям полных желудков, запечатанных вином, казалось, что только разум может возобладать над сиюминутными интересами и алчностью, только рассудок нарисовать – предостерегающе – смутную мультипликацию катастрофического будущего, где все испекутся, окоченеют или утонут.