– Знаешь, Жени, когда граф навещает меня, он видит не глазами своей памяти, а собственными, и они у него болят. Слышишь, Жени? Голова у него будто того и гляди расколется. Он сообщает мне это в письме, Жени! Говорит, что видел меня в красном платье, открывающей калитку к обходной дороге. Это мое гранатовое платье! Это в тот день, когда я ходила на поляну смотреть за работами. Титан был со мной.

– На поляне будет теперь хорошее пастбище, – откликнулась Жени, следуя своему ходу мыслей. – Мадам надо гулять там почаще и не пропускать церковь слишком подолгу. Все, что случилось с мадам в болезни, клянусь, – это одни лишь злые духи.

– Граф неверующий, – сказала Соланж.

– Думая о душе, вы, быть может, спасете и его, – ответила Жени.

– Я знаю, – сказала Соланж. – С тех пор как не вернулся виконт Анжервилль, а Жирардана расстреляли нацисты, мне казалось, что все эти несчастья – моя вина!

– Мадам! – воскликнула Жени.

– Да, Жени! Я знаю, что говорю. Все то, что со мной происходит, – мои безобразные грехи.

– Подумайте о графских, мадам. Я знаю женщину в Нижнем Либрё, с ней все то же случалось, что и с вами. Ну, то есть не по ее вине, это все один человек, он ее околдовал. Она забеременела, живот у нее раздулся, будто они и впрямь были вместе. Так вот, несмотря на это, она исцелилась и даже стала чем-то вроде святой.

– Да, я слышала о ней. И изгнал из нее беса кожевник, – сказала Соланж. – Я понимаю, к чему ты клонишь: хочешь, чтоб я пошла и покаялась к тому малому – священнику, пастуху, кожевнику или кто он там.

– Ну да, мы бы все того хотели. Он больше не кожевник, по домам ходить не желает. Он проповедует на воздухе, принимает исповеди и тех, кто приходит к нему в поля, причащает настоящим хлебом. Нынче-то никто не верит в обычных кюре. Нам, крестьянам, еще ничего помогать немцам кидать картошку на возы, если приходится, а вот священникам точно нечего толкаться вокруг, как они это делают.

– Но как же мне найти этого кожевника, если говорят, что за ним все время следят?

– Я могу устроить, – сказала Жени. – Вы с ним встретитесь на поляне.

– Как же я узнаю его и пойму, что он выслушает мое покаяние? – спросила Соланж с ребяческим беспокойством.

– Как это обычно бывает. Он подаст знак, когда вам подойти, – ответила Жени.

– Ты права, Жени. Надо мне покаяться перед пастухом-кожевником и помолиться Богу, чтоб простил грехи и мне, и графу, чтоб он навещал меня только в мыслях и видел только в памяти, а не своими глазами. И так же, как имел он силу владеть моим несчастным телом на расстоянии и с дьявольской помощью, так и я, силой моей добродетели и с помощью Божьей, смогу спасти его душу.

Соланж де Кледа пришла на поляну Мулен и присела на камень подождать. Примерно в ста шагах увидела она пастуха – он отламывал ветку, чтоб соорудить себе посох. Равнина озарилась, и ломаная радуга повисла между Верхней и Нижней Либрё. Поляна была усеяна белыми валунами, подсвеченными с одной стороны, – они отбрасывали длинные черные тени. Пространство между всякими двумя валунами казалось Соланж бесконечным, и она почувствовала себя посреди беспредельного простора, и потому сие правда: когда надежда умиротворяет души, предметы земли становятся похожи на небесные. Все было отдельно, ясно, напоено меланхолической безмятежностью, какую имели бы планеты, если б дано было людям видеть их поближе как твердые тела, озаренными с одной стороны и отбрасывающими длинную черную тень на безбрежные метафизические недра тверди небесной.

Пастух выпрямился и, срезав нижнюю ветку с дуба, привязал ее вервием к концу своего посоха, сработав тем самым крест. Затем взобрался на пригорок, заросший дикой малиной, и, повернувшись к Соланж, вознес самодельный сей крест над головой. Соланж тоже встала, и видно стало, как две фигуры пересекают поляну навстречу друг другу.

<p>Эпилог</p><p>Озаренная равнина</p>

Все приходит и уходит. Годы наматывались на кулак, что все упрямее сжимался от ярости и решимости, и кулак этот, поскольку персонаж сидел в просторном кресле спиной к нам, оставался единственным предметом, какой нам дано было видеть.

Из соседней комнаты назойливая музыка, чудовищно усиленная неизвестным прибором, достигает медной силы столь звонкой и бешеной, что единственное ее воздействие на человеческое ухо, кажется, – вызывать кровотечение. День и ночь этот мощный аппарат неутомимо воспроизводит одни и те же избранные фрагменты из Вагнеровых «Валькирий», «Парсифаля» и «Тристана и Изольды», повторяет их по кругу. Внезапно стиснутый кулак сжимается еще сильнее, и кости, кажется, того и гляди прорвут кожу, а костяшки синюшны, как вишневые косточки. Он ударяет по подлокотнику кресла раз, второй, третий, четвертый, пятый. На пятый раз течет кровь. И тогда он ударяет еще раз и еще, сильнее. Вновь замирает на несколько часов, кровь свертывается и темнеет, почти чернеет, как очень спелая вишня.