Читаем Сократ полностью

Со второй частью этой формулировки можно, безусловно, согласиться, а вот относительно первой — возникают серьезные возражения. Сократ — «народный мудрец», то есть как бы не совсем философ (или совсем не философ)? Фигура, более схожая, например, с представителями древней восточной мудрости? Да и в самой Греции были мудрецы — люди, которых именно так и называли современники и потомки. Солон, Хилон, Питгак, Фалес… Только жили и действовали они лет за полтораста до Сократа, в первой половине VI века до и. э.

Греки впоследствии пытались составить канонический перечень «семи мудрецов». Но у разных авторов этот список имеет не вполне одинаковый вид, так что всего мудрецов насчитывается не семь, а побольше — с десяток или с дюжину^{3}. Мудрены стояли у истоков эллинской мысли. Не случайно позднеантичный писатель Диоген Лаэртский начинает свой компендиум по истории философии именно с мудрецов, а потом уже переходит к собственно философам.

Мудрец по-древнегречески «софос», а философ — «философос». Дословно — «любомудр», любящий мудрость. В том-то и принципиальная разница: мудрец претендует на то, что он обладает мудростью, а философ не столь самонадеян: он лишь стремится к мудрости. Мудрец знает, философ ищет. Поэтому мудрецы высказывали свои мнения в форме кратких декларативных изречений, афоризмов, не утруждая себя тем, чтобы их доказывать.

Тем из мудрецов, кто ближе всего стоял к философии, считается Фалес Милетский. Его даже называют первым философом в античной и мировой истории. Однако достоверно известно, что сам Фалес себя так никогда не называл, да и терминов «философ», «философия» в его время еще не существовало. По надежным свидетельствам, первым эти термины ввел Пифагор несколько позже, во второй половине VI века до н. э. Вот как пишет об этом тот же Диоген Лаэртский:

«Философию философией |любомудрием], а себя философом [любомудром] впервые стал называть Пифагор… Мудрецом же, по его словам, может быть только бог, а не человек. Ибо преждевременно было бы философию называть «мудростью», а упражняющегося в ней — «мудрецом», как если бы он изострил уже свой дух до предела; а философ | «любомудр»] — это просто тот, кто испытывает влечение к мудрости» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. I. 12). Несомненно, прибегая к новому, неизвестному до него словоупотреблению, Пифагор сознательно и демонстративно противопоставлял себя «мудрецам»^{4}.

Но дело даже не в названиях. Фалеса трудно считать философом, прежде всего потому, что его манера мыслить и излагать свои мысли — еще вполне предфилософская. «Начало всего — вода», «Мир одушевлен и полон божеств»… Сказано афористично, причем несколько темно и загадочно. А никаких объяснений не дается. Мудрецу должны внимать как пророку а не требовать от него рациональных аргументов.

Называя Сократа мудрецом, можем ли мы утверждать, что он возвратился именно к этой древней традиции? Ни в малейшей мере! Нельзя представить себе ничего более противоположного сократовским приемам мышления. Для мудрецов характерно совершенно иное — стремление любой вопрос всесторонне обсудить, рассмотреть все pro и contra, привести доказательства в пользу различных точек зрения, взвесить их, выбрать наилучшее…

Вот слова самого Сократа — из его речи на суде: «…мудрым-то оказывается бог… Человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит… Мудрейший тог, кто, подобно Сократу знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость» (Платон. Апология Сократа. 23 ab). Нельзя не заметить здесь переклички с мнением Пифагора, процитированным чуть выше.

У Сократа нет готовых рецептов, решения проблем рождаются в постоянном поиске. Он не знает, а ищет, и сам это неоднократно подчеркивает. В этом смысле он никак не мудрец, а именно философ до мозга костей. В полной мере философскими являются и его терминологический арсенал, и методология подхода к обсуждаемым темам — дедуктивная и индуктивная. В общем, вполне закономерно, что и сам Сократ называл себя не мудрецом, а философом, и современники воспринимали его именно так. А им, наверное, все-таки было виднее.

Вернемся к парадоксам, связанным с Сократом. Он. как мы уже знаем, — один из крупнейших, самых известных и наиболее характерных представителей античной цивилизации. А между тем своим обликом он, мягко сказать, мало соответствовал классическим античным идеалам красоты. Невысокий, полноватый, лысый, курносый, с глазами навыкате, с большим ртом…

В Древней Греции сформировались те представления о человеческой (особенно мужской) красоте, которые мы, в сущности, разделяем и по сей день. В понятиях эллинов, основоположников мирового спорта, красивый мужчина — это хорошо натренированный (но, подчеркнем, не «перетренированный») атлет: высокий, стройный, мускулистый (однако без гипертрофированной мускулатуры: над современными культуристами греки только посмеялись бы), с правильными чертами лица. На этом фоне Сократ вопиюще не античен. По меркам своего времени — он просто уродлив.