— По просьбе польского президента Болеслава Берута, — уточнил я. — В те годы я работал специальным корреспондентом газеты «Красная звезда». Где-то в году пятидесятом я получил задание редакции написать очерк о танкистах войска польского. Приехал в Варшаву и сразу направился в главное политуправление Войска польского к его начальнику Эдварду Охабу. Это был деятель произраильской ориентации. Мне нужно было получить его разрешение посетить танковую бригаду. Выслушав мою просьбу, он поморщился, начал невнятный разговор о каких-то сложностях в армейской среде, намекая якобы на неприятие польскими военными Рокоссовского. Словом, разрешения посетить танковую бригаду он мне не дал. Что делать, как быть? Вернуться в Москву, не выполнив задания редакции — не позволяла журналистская этика. И я решил обратиться к Рокоссовскому. Когда он командовал северной группой войск, я в течение месяца замещал там ушедшего в отставку собственного корреспондента «Красной звезды». Министр обороны Польши принял меня сразу. Как странно было видеть на нем польский мундир. Выглядел он усталым. То ли из озорства, но я обратился к нему по-польски: «Туважишу Маршалек». Мягкая улыбка сверкнула в его приветливых глазах, он жестом руки указал на кресло и спросил:

— Какие проблемы у «Красной звезды»?

Я рассказал. Он нахмурился и негромко проговорил:

— Какая нелегкая тебя понесла к нему? Шел бы сразу ко мне.

— Но субординация… — заикнулся я.

— А из-за этой субординации я должен отменять… — Он не договорил и нажал кнопку звонка. В кабинет вошел подполковник. — Это корреспондент советской газеты «Красная звезда». Он хочет написать о наших танкистах. Будете сопровождать его в бригаду и находиться при нем.

Когда я закончил свой рассказ, Борис Александрович с какой-то грустинкой произнес:

— Да, были люди. Вот Машеров Петр Миронович, секретарь ЦК Белоруссии. Какая умница, интеллект, обаяние. Мы два часа с ним разговаривали. Он и в истории ив литературе, как в своей тарелке. Это был народный лидер, самородок. Перспективный, а потому и погиб. Как вы думаете — смерть его случайна?

— Обычно говорят: случайного ничего не бывает. Но это действительно была яркая звезда на тусклом небосклоне Политбюро.

— Ну, небосклон не совсем тускл, — возразил Борис Александрович.

— Возьмите Косыгина Алексея Николаевича. Это умница, государственник, практик, организатор, человек думающий и знающий.

— Да, конечно, — согласился я. — Там были трезвые головы: Мазуров, Полянский, Воронов да и Шелепин. Но они слишком славяне для брежневского произраильского окружения. Их инициативу гасят на корню.

И я рассказал о своих встречах и беседах с Дмитрием Степановичем Полянским. И опять мы возвращались к истории и литературе. Он рассказывал:

— Поступив в университет, я хотел заниматься древнерусской историей и древнерусской литературой, которая меня всегда прельщала. Хотелось объединить эти два направления: предметы материальной культуры и историко-литературные памятники воедино. Ведь они дополняют друг друга. Шестьдесят лет назад я начал первые раскопки под руководством Василия Алексеевича Городцова. Археология много дает историку, что-то уточняет, что-то заново открывает.

Он задумчиво замолчал. И вдруг словно сделал открытие:

— А вы знаете, летописцы были поэтами!

Так за интересной беседой вдвоем мы провели один из праздничных дней Победы. Потом в суматохе этих окаянных дней мы продолжительное время не встречались. Дачи наши почти рядом: у него в Хотькове, у меня в Семхозе. Летом 1996 года, будучи на даче, я позвонил ему в Хотьково. И вот бодрый голос:

— Рад вас слышать. Вы не были у меня на даче. Приезжайте.

К сожалению, я тогда приехать не смог, и мы условились, что встретимся через неделю уже в Москве. Был последний день августа, по-летнему теплый, солнечный. Я застал Бориса Александровича за письменным столом: он работал над новой книгой. Выглядел он по-прежнему бодро, хотя шаги его были покороче и степеннее, жесты помягче. Ведь через год ему исполнится 90! Это была пятница — канун учебного года, и Борис Александрович сообщил:

— Послезавтра моя лекция в МГУ.

— Вы все еще преподаете? — удивился я.

— Преподаю. У меня хорошая группа студентов. Общаясь с ними и сам чувствую себя моложе.

Я представил себе, как в понедельник поднимется на кафедру этот ученый-исполин и будет рассказывать молодежи, будущему России историю их корней, их Отечества. И подумал я с грустью про себя: а есть ли оно у России будущее и какое оно? Словно разгадав мои мысли Борис Александрович сказал:

— Нет, Россия не может погибнуть, но потребуется много времени для ее воскресения. А сейчас все слишком омерзительно, как никогда. Говорухин прав: президент-мумия, а страной правит еврейское окружение. Позор и трагедия. Но будем надеяться, что не надолго… Конец близок, и мы с вами доживем до него, до начала воскресения России.

Дай-то бы Бог.

О СЕРГЕЕВЕ-ЦЕНСКОМ

(Грустные заметки)