Читаем Сокол, № 1, 1991 полностью

В демократической русской литературной традиции отношение к женщине рассматривалось как показатель степени развития общества. Доказательства тому можно без труда найти у Пушкина, Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Писарева. Последний в статье «Женские типы в повестях Писемского, Тургенева, Гончарова» справедливо замечал, что «мужчину жизнь вертит и колышет круче, но женщину она давит сильнее». Он и мечтал, что когда-нибудь высвободится женская энергия созидания, и тогда настанет совсем иное время: «в этом избытке любви, которая вырывается из меры и тратится без разбора, в этой кипучей полноте покуда не осмысленного чувства, в этом отсутствии нравственной экономии и рассудочности заключаются именно задатки будущего богатого развития, будущей широкой, разносторонней, размашистой жизни, будущей плодотворной, любвеобильной деятельности. Что сделает женщина, если она будет развиваться наравне с мужчиной? — это вопрос великий и покуда неразрешимый».

Череда женских аллегорических образов из знаменитого четвертого сна Веры Павловны в романе Чернышевского «Что делать?» зримо являла для каждого прогрессивно мыслящего читателя эволюцию нравственного чувства в зависимости от уважения к человеческому достоинству женщины — истинная любовь могла родиться лишь тогда, когда общество преодолело барьеры упоения обладанием женщиной как вещью (Астарта), восхищения одной телесной красотой (Афродита), преклонения лишь перед телесной же чистотой (Непорочность). «Чернышевский так разъяснил этот вопрос, — писал Г. В. Плеханов, — естественные прежде необдуманность и непосредственность любовных отношений сделались совершенно невозможными. На любовь распространился контроль сознания, сознательный взгляд на отношения мужчины к женщине сделался достоянием широкой публики». Тем не менее в XIX веке для женщин путь к самореализации лежал только через брак, семью. Прежде замужество (пусть даже фиктивное, как у Софьи Ковалевской), и лишь затем возможность дать что-то обществу, включиться в его созидательную деятельность.

Однако в литературе фантастической, утопической женщина поначалу рисовалась лишь применительно к своей привычной семейно-развлекательной роли, только выглядела еще более обаятельной, одаренной и раскованной. Ипполит Цунгиев, студент Главной Пекинской школы и герой утопии В. Ф. Одоевского «4338 год. Петербургские письма» (1840), так передает своему другу впечатления от встречи с одной из красавиц будущего в «Письме пятом»: «Никогда моя прекрасная дама не казалась мне столь прелестною: электрические фиолетовые искры головного убора огненным дождем сыпались на ее белые пышные плечи, отражались в быстро бегущих струях и мгновенным блеском освещали ее прекрасное выразительное лицо и роскошные локоны; сквозь радужные полосы ее платья мелькали блестящие струйки и по временам обрисовывали ее прекрасные формы, казавшиеся полупрозрачными. Вскоре к звукам гидрофона присоединился ее чистый, выразительный голос и словно утопал в гармонических переливах инструмента. Действие этой музыки, как бы выходившей из недостижимой глубины вод; чудный магический блеск; воздух, напитанный ароматами; наконец, прекрасная женщина, которая, казалось, плавала в этом чудном слиянии звуков, волн и света, — все это привело меня в такое упоение, что красавица кончила, а я долго еще не мог придти в себя, что она, если не ошибаюсь, заметила». Справедливости ради надо сказать, что Одоевский описывает не только сверкание головного убора женщины будущего, но также искренность ее чувств и умение беречь свое здоровье, так как владение этими правилами входит в кодекс хорошего воспитания.

Участие же женщин в общественно-полезном труде нередко рисовалось в очень мрачных тонах, а их уравнивание в правах с мужчинами представлялось катастрофичным, ведущим к социальной ампутации самого института семьи, замене брака половыми сношениями для получения потомства от известных деятелей культуры, политики и экономики «по записи», как в повести «Вечер в 2217 году» (1906) Н. Д. Федорова. Ее героиня Аглая чахнет от бездушия под надежным куполом города будущего и жаждет возврата в уют патриархальной семьи. Она даже находит себе партнера, который разделяет ее жгучую тоску по старине. «Если я когда-нибудь сойдусь с девушкой, — прибавил Павел значительно, — я сойдусь с ней только с тем, чтобы никогда не разлучаться. И если она уйдет все-таки от меня, я ее убью. И себя убью». Но поздно — Аглая уже побывала у своего избранника «по записи», историка Карпова, и теперь, принимая во внимание максималистскую программу Павла, ей ничего не остается делать, как покончить с собой.

Симптоматично, что своеобразным символом молодой советской фантастики стало женское имя — Аэлита. Отметим, кстати, что первый советский приз за лучшее научно-фантастическое произведение носит тоже женское имя в отличие от американской премии «Хьюго», учрежденной в честь основателя первого научно-фантастического журнала Хьюго Гернсбека.