Читаем Софья Толстая полностью

Приезжая на рассвете домой, Софья постепенно приходила в себя, избавляясь от «чада» веселья и упрекая себя за то, что в свои тридцать девять лет она стала выезжать в свет, вроде бы для того, чтобы радоваться успехам дочери, а на самом деле была движима самолюбованием и наслаждением от успехов в свете. Приходила мысль о том, что она делает что-то не то, но остановиться уже не могла, по — прежнему продолжая играть в винт, участвовать в умственных играх, вести светские разговоры, заказывать новые туалеты, слава богу, хватило ума не идти на коронацию императора Александра III, которая обошлась бы ей в три тысячи рублей. Что и говорить, светская жизнь очень сильно ударяла по семейному бюджету. Они стали жить гораздо роскошнее, почти на широкую ногу. Туалеты Софьи и Тани, регулярная организация вечеров обходились недешево. Трат стало гораздо больше, чем в их прежней яснополянской жизни. Одни только ее туалеты, по мужниным расчетам, могли обеспечить безбедный прожиточный минимум средней крестьянской семьи. Одно платье обходилось в 250 рублей, на которые можно было купить больше двадцати пяти хороших рысаков! Лёвочка возмущался тем, что бородатые кучера вынуждены были по несколько часов мерзнуть у подъездов в ожидании своих беспечных хозяев, он не мог спокойно смотреть на пролетавшие мимо него кареты, в которых сидели дамы с высокими прическами, закутанные в ротонды. Тягу жены к роскошной жизни муж расценил как «усталость» от семейных забот, как пленительную мечту о легкой жизни с романами, влюбленностями и украшениями. Он же был убежден в том, что свет — это «премерзкая куча грязи», в которую жена вовлекает не только себя, но и несмышленых детей — подростков.

Софья была в чем-то согласна с мужем. Ей казалось, что теперь ее жизнь действительно стала очень сумбурной, «спутанной», «не кроткой». Супружеские нелады, безусловно, отражались на детях. Поэтому вслед за мама они выбирали то, что им было приятно, — веселые танцевальные вечера с котильоном, которые устраивались в их доме, игру в винт и т. п. Такие вечера удавались всегда, о них вспоминали как о праздничных и радостных событиях. Совсем другое дело — учеба с классными дамами, визиты людей, подолгу разговаривавших о чем-то серьезном с папа. В это время дети уходили из дома, предпочитая развлекаться на стороне. Илья играл в винт, проигрывал деньги гораздо ббльшие, чем «жалованье» в три рубля (тогда как слуги получали всего лишь на рубль больше), которое старшим детям платили родители, и приносил единицы за плохую успеваемость. Ему исполнилось 17 лет, бранить его было бесполезно, нужно было горячо просить, увещевать. Только после этого он становился на какое-то время благоразумным и прилежным. А Таня в этот период репетировала пьесу «Новички в любви» у Оболенских, и Софья ездила на одну из репетиций, чтобы знать, с кем дочь играла в пьесе, все ли там было прилично и хорошо. Таня теперь вся «ушла с ушами» в свой костюм. Только и говорила об этом. Писать письма папа в Ясную Поляну совсем не хотела, объясняя это тем, что в письме могла описать исключительно свой костюм.

Московская жизнь Софьи и ее старших детей теперь не имела ничего общего с яснополянской. Балы, гости, множество комплиментов, восторженных взоров, адресованных ей. Дух захватывало от такого внимания, и порой приходило осознание, что она «погибает». Но дух веселья одерживал верх. Однако ее присутствие на балах отягощалось думами о своих малышах. Поэтому Софья не раз поручала Таню кому-нибудь из надежных «маменек», а сама устремлялась к Алеше. Приезжала ночью, хватала малыша, спускала на пол бальное платье, кормила грудью, снова спешно одевалась и неслась в карете из Хамовников на Тверскую, на бал, к Тане, у которой голова кружилась от успехов. Она так уставала от светского веселья, что даже два раза падала, танцуя мазурку. Но Софья по — прежнему была в восторге от дочери, ее обаяния, шарма, от внимания к ней кавалеров. Счастливая дочь, в роскошном белом гипюровом платье с белыми акациями, прекрасно танцевала со светским львом Григорием Ивановичем Ностицем. Все любовались Таней, которая так была весела, что конечно же не могла не заразить этим свою мама, одетую в изысканное черное платье, украшенное тончайшими кружевами, принадлежавшими матери мужа. Михаил Сухотин, увидевший ее, не смог удержаться от восторга: «Вот кого надо пригласить танцевать! Вы сегодня удивительны!» Софье было приятно это слышать.

Сквозь шум бала до нее доносились восклицания: «Вы поразительны!» Все это смешивалось с оханьями и аханьями, вызываемыми то ее внешностью, то туалетом, то прической, сотворенной у лучших парикмахеров Москвы.