Читаем Софья Толстая полностью

Вскоре супруги отправились в Москву, чтобы предложить пьесу Малому театру. Лёвочка прочел «Зараженное семейство» корифею драматургии Николаю Островскому, но не получил его одобрения. Пьеса не произвела на того впечатления: «уши вянут», — заключил он. Когда же Толстой выразил желание, чтобы пьеса была поставлена немедленно, тот спросил его: «А ты думаешь, что люди в один год поумнеют?» Лев Николаевич надолго запомнил этот урок, и работа над «Зараженным семейством» была остановлена навсегда.

Лёвочка снова засел за «Войну и мир», стал надиктовывать племяннице Варе главы романа, а впоследствии подарил ей десять тысяч рублей из полученного за книгу гонорара. Соня же подготовила свой презент для славных девочек — Вари и Лизы. Она решила устроить на Святки пышный маскарад, главной интригой которого стал карлик Мурзик, смешной человечек с огромной головой. Он служил дворником в усадьбе. Этому Мурзику и предстояло, по замыслу Сони, стать царем маскарада. Она смастерила для него золотую корону, а другую — для дворовой девочки Маши. Красные шали, словно по мановению волшебной Сониной палочки, в одночасье сделались мантиями. Вареньку она превратила во французского зуава, сына няни — в маркитантку, Лизу — в напудренного маркиза, а дворовую девочку Душку — в маркизу. Постановка и сценарий карнавала были придуманы Соней. Участники маскарада вышли на сцену под звуки бравурного марша, исполненного Лёвочкой на рояле. Праздничная стихия захватила в свои объятия всех, от мала до велика. Царь — карлик постоянно балагурил и всех смешил, он то плясал, то пел. А немец — скотник, прямой, как струна, вальсировал с женой, словно заведенная механическая игрушка. Вскоре начался настоящий разгул, буйство чувств, и как кульминация маскарада — общая пляска во главе с веселой Ариной — плясуньей. Дикая, праздничная феерия с песнями и толкотней продолжалась в их маленькой столовой чуть ли не до утра. «После пляски начали играть в разные игры: лучше всех игра — бить по рукам, — вспоминала царица карнавала Варя. — Когда пошли бегать да бить так, что на всю комнату щелкало, тут даже и большие не утерпели; первый пошел Келлер (бывший учитель яснополянской школы. — Н. Н.),потом Сережа, потом уже подкралась мамаша с Лёвочкой, и пошла работа: кто ударит покрепче; мы даже били обеими руками, и когда дело доходило до Финогеныча (карлика), тут уже все приходили в азарт и восторг. Лёвочка кричал: «Берегитесь! Берегитесь!» Все принимали руки, потому что карлик бросался, как какой-нибудь хищный зверь, и уж беда тому, кому достанется от него; он раз даже попал Арине чуть не в лицо. Последняя игра была в «жгуты»». У Лёвочки глаза горели от удовольствия. Он притоптывал в такт ногой и с восторгом смотрел на пляшущую толпу. Никакой балет и опера не могли доставить ему такого наслаждения, как эта разудалая пляска, в которой он находил столько первобытной грации и ритма.

Пляшущая толпа вызвала у Сони чувство тоски и одиночества. Она тихо поднялась на второй этаж в детскую, где спали ее дети. Здесь она предалась своим московским девичьим воспоминаниям, которые «преобразовывали ее с одного события на другое». Так, еще в раннем детстве, в гостях у крестного отца ей достался боб в пироге к jе jourdes Rois(дню короля. — Н.Н.). Соню усадили на трон и расспрашивали о ее желаниях. Она очень быстро вошла в роль царицы, легко усваивая всякое влияние, за что была презрительно прозвана сестрой Лизой флюгером. Соня не обиделась на эту колкость, поняв, что соприкосновение с искусством начинается с подражательства.

Ей больше нравился блеск светских балов, нежели деревенское веселье. Поэтому ей было так приятно снова окунуться в свое детство, словно заново «побывать» на балах у Бреверн, где она вместе с сестрой блистала в белом воздушном декольтированном платье, с обнаженными руками, в белых атласных башмачках, в которых лихо отплясывала как взрослая. Потом их возили на балы в кадетский корпус. Ее, девочку — подростка, они приводили в настоящий восторг. Но самым эффектным и памятным оказался «денной» бал в Благородном собрании. Мама нарядила ее и сестру Лизу «словно куколок». Соне исполнилось тогда шестнадцать лет. У нее был ошеломляющий успех, кавалеры постоянно приглашали ее танцевать. Любовь Александровна, не на шутку напуганная Сониным триумфом, увезла дочерей с бала. Аргумент у матери был простой: «слишком молоды, чтобы так трепаться».

Яснополянский маскарад казался Соне очень сельским, лишенным столичного блеска и лоска. На этом празднике она чувствовала себя лишней. В своем шелковом «московском» туалете она выглядела смешной и нелепой в деревенской праздничной стихии с дикими играми в жгуты, битьем по рукам, от которых ее деверь Сергей приходил в неописуемый восторг и просил Соню еще раз устроить такой маскарад. Может быть, и прав был папа, утверждавший, что его средняя дочь не умеет веселиться. Ей, действительно, гораздо приятнее было прислушиваться к фантасмагорическому вихрю из детской комнаты.