Читаем Содержанка полностью

Чан встречался с большим казаком всего лишь раз, хотя слово «встречался» в данном случае не совсем подходит. Попков пронес, буквально пронес на руках Чана через весь Цзюньчоу, чтобы Лида могла вдохнуть в него жизнь. Это воспоминание неприятно бередило душу китайца. То, что однажды ему потребовались ноги другого человека, чтобы уйти от опасности, было темным пятном, наполнявшим его стыдом.

— Но отца в том лагере не оказалось, — продолжила Лида. — Его перевели в Москву. С Алексеем мы расстались в Фелянке.

— С Алексеем Серовым?

— С моим братом, — поспешила уточнить она и откусила яблоко.

Она знала, что говорит слишком быстро.

— Алексей Серов тоже здесь?

— Он приехал со мной в Россию, чтобы помочь с поисками. — Лида поставила ногу на клочок нетронутого белого снега, оставив на нем четкий отпечаток, словно хотела оставить след на всем мире. — Иене Фриис — не только мой, но и его отец, вспомни.

Она чуть качнула головой, и несколько локонов закрыли часть лица. Ему захотелось отвести их рукой, увидеть печаль, скрытую в ее глазах. Что она чувствовала по отношению к отцу? Но он остановился, замер, держа ее за руку, и она сразу развернулась к нему лицом, ее губы удивленно приоткрылись. Он привлек ее к себе. На глухих задворках этого безликого города, на освещенном солнцем пятачке грязи они стояли, глядя друг другу в глаза. Одной рукой, легко обвив ее хрупкую талию, он прижал ее к себе так сильно, что тела их слились в одно, ее груди под пальто прильнули к его грудной клетке. Она не сопротивлялась, хотя люди по сторонам начали оглядываться на них, она просто приняла его тело так, словно оно принадлежало ей.

Он постучал пальцем по ее бледному лбу.

— Дорогая моя, любимая, — едва слышно произнес он. — Здесь, — он снова постучал, — ты одинока. Здесь мы все одиноки. Сюда невозможно затолкать отца, которого ты не знаешь, и брата, о существовании которого ты до недавнего времени и не подозревала. Сюда или в сердце. Семья — это не только общая кровь, семья — это еще и те, кому ты доверяешь. В Китае в моей семье есть люди, с которыми меня не связывает общая кровь.

Он увидел, как ее горло сжалось, тонкие ключицы приподнялись и опустились, и у него защемило сердце от печали.

— Я — твоя семья, — тихо промолвил он.

Ее губы исторгли чуть слышный звук, приглушенное бессловесное бормотание, пришедшее откуда–то из самых глубоких недр ее души. Глаза ее начали темнеть, пока цветом не уподобились зимнему дождю, и она положила голову ему на грудь, у основания шеи. Он погладил ее волосы, вдохнул их знакомый запах, локоны ожили под его пальцами.

— Но ты оставил меня, — прошептала она.

На это у него не было ответа.

36

Лида украдкой пробиралась вдоль стены многоквартирного дома. Она заметила мальчика сразу же. Внутренний двор здания был накрыт густой тенью, и, пока она шла через темную арку, ее глаза успели привыкнуть к темноте после ярко освещенной улицы. Домой Лида возвращалась, петляя по всему городу, нетерпеливо стоя в очередях к трамваям, змеившихся на остановках в тусклых лучах послеполуденного солнца. Окружавшие двор здания точно склонились над ребенком, погрузив все в мрачную тень, но это не помешало Лиде сразу заметить тоненькую фигурку Эдика.

Ее удивило, что во дворе играла музыка и был слышен смех. Музыка раздавалась из центра небольшой толпы. Скрипучие, царапающие звуки были до того смешными, что Лида улыбнулась. Она сразу поняла, что это. Шарманка. В последний раз она видела шарманщика в Петрограде, когда отец держал ее маленькую ручку в своей крепкой ладони. Но воспоминание это было туманным, и, прежде чем она успела воскресить его, резкий вопль, похожий на крик попугая, вызвал в толпе взрыв хохота. Подходили все новые люди, толпа сгущалась, и она увидела светловолосую голову мальчика, который, словно смазанный маслом, легко сновал между теснящимися телами. Наконец он несильно прижался к спине какого–то мужчины на краю толпы, как будто хотел получше рассмотреть, что там происходит в середине.

Лида шагнула вперед, крепко взялась за рукав его грязной куртки и с силой дернула. Его ноги скользнули по льду.

— А ну отва… — Он развернулся с грозным видом, но, увидев, кто это, улыбнулся. — Привет.

— Положи обратно.

Улыбка исчезла с его лица.

— Положи обратно, — повторила она.

Безмолвное противостояние продолжалось несколько секунд. Потом плечи мальчика опустились. Он повернулся к мужчине и без труда вернул в его карман то, что только что оттуда вытащил. Эдик не хотел смотреть на Лидию, но она снова схватила его за рукав и потащила к подъезду.

— Так–то лучше, — сказала она.

— Для тебя?

— Нет, глупый. Для тебя.

Пока они поднимались по лестнице, ни он, ни она ни словом не упомянули о том, что рукав куртки порвался и теперь болтался бесформенным клочком в ее пальцах.

— На, дай ей.