Читаем Собор памяти полностью

   — Конечно, пьян, и ты тоже, мой друг. Я вижу, ты поселил Симонетту в Винчи. — Он говорил о картине Леонардо «Мадонна с кошкой». — Что бы ты ни писал, что бы ни изображал — там всегда присутствуют горы и стремнины Винчи, верно? И всё-таки ты до сих пор ослеплён фламандской техникой. По-моему, ты стал куда искуснее, чем твой извечный соперник ван дер Гоос.

   — И это всё, что ты видишь в моей картине, Пузырёк? Искусность?

   — Отчего же, Леонардо, я вижу ещё Симонетту во плоти. Я почти могу прочесть её мысли, ибо она у тебя живая. Этого я не могу отрицать.

   — Благодарю, — сказал Леонардо. — Между нами есть различия, но...

   — Да не так уж и много.

   — Я имел в виду живопись.

   — А-а, — протянул Сандро. И всё же он смотрел на картину Леонардо зачарованными глазами. Как тогда, когда их взгляды встретились во время экзорцизма.

   — Пузырёк, ты что-то знаешь и не хочешь мне говорить?

Сандро усмехнулся и прикрыл картину занавеской.

   — Когда понесёшь её, будь осторожен. Как бы она не отсырела.

   — Сандро?.. — Леонардо ощутил смутное беспокойство.

   — Завтра, — сказал Сандро, напряжённо глядя на холст, словно всё ещё мог разглядеть скрытый под ним портрет.

Леонардо появился у Симонетты после обеда; он пришёл точно в назначенное время, что случалось с ним редко. Хотя художники по большей части не менее пунктуальны, чем купцы, врачи и прочие люди, чьи дела зависят от назначенных встреч, Леонардо не в силах был овладеть даже этой основной чертой буржуа. Привычка опаздывать была, к несчастью, его второй натурой. Но сегодня его мысли не были отвлечены ни летающими и военными машинами, ни естествознанием, ни даже живописью и игрой света и тени — хотя он бережно нёс под мышкой обёрнутый в шёлк портрет Симонетты, следя за тем, чтобы шёлк не слишком сильно прижимался ко всё ещё мягким слоям льняного масла и лака.

Он размышлял о Симонетте и о том, чего она хочет от него. Покаянный озноб охватил его, когда он вспомнил об их свидании на порочной вечеринке у Нери; и всё же он продолжал быть её другом, истинным другом, абсолютным и безупречным, каким и она обещала ему быть. Леонардо ощущал путаную смесь вины и влечения — и тревоги тоже, потому что Сандро настойчиво уверял, будто Симонетта впитала его ядовитый фантом, несмотря на все усилия Пико делла Мирандолы.

Но в самом-то деле, что ещё скрывает от него Сандро?

И не страдает ли сам Сандро, Боже избави, от некоторых проявлений холодной чёрной желчи — melaina cholos... убийственной меланхолии?

Леонардо вошёл в кованые чугунные ворота и прошёл по узкой аллее, которая всего лишь служила подъездным путём — но тем не менее её охраняли мраморные грифоны, сатиры, наяды, великолепно сложенные воины и сама Диана Охотница — и лишь тогда вышел ко двору и крытой галерее двухэтажного дома Веспуччи. Он постучал в массивную застеклённую дверь; и слуга провёл его через просторные, расписанные фресками залы, причудливо обставленные комнаты, кабинеты и выкрашенные охрой коридоры в открытый внутренний дворик, по которому свободно бродили павлины. Там и сидела Симонетта, со слабой улыбкой на бледном, в мелких веснушках лице, глядя поверх заросшей диким виноградом стены на тянувшиеся внизу улицы и аллеи. Брови её были выщипаны в тоненькую линию, рот плотно сжат, отчего нижняя губка немного выпячивалась вперёд. Она казалась погруженной в глубокую задумчивость. Дул едва ощутимый ветерок, который тем не менее шевелил по-детски тонкие завитки её длинных, светлых, заплетённых в искусную причёску волос. На ней была накидка из алого сатина — шёлковые рукава с буфами, низкий вырез; на цепочке, обвивавшей шею, висел кулон — в центре золотого с чернью медальона был укреплён кусочек рога единорога, панацея от ядов.

Она казалась воистину неземным существом, и на миг Леонардо почудилось, что перед ним одна из аллегорических картин Сандро. Симонетта была воплощённой «Venus Humanitas» Боттичелли.

   — Леонардо, отчего ты на меня так уставился? У меня вскочил прыщик на подбородке?

   — Нет, мадонна, ты прекрасна.

   — Ия счастлива видеть, Леонардо, что у тебя на лице только следы синяков, — сказала Симонетта. — Сандро преувеличил размеры твоих увечий. И тем не менее ты должен обещать мне, что никогда больше не подвергнешь себя такому риску.

Леонардо поклонился, благодаря её за доброту.

   — Должен сказать, что Сандро сумел уловить суть твоей совершенной красоты в той картине, которую он мне показывал.

Щёки её слегка порозовели.

   — И что это за картина?

   — Он зовёт её «Аллегорией Весны» и говорит, что она отчасти навеяна строками из одного труда Марсилио Фичино.

   — Ты знаком с этим трудом?

   — К стыду моему, нет, — ответил Леонардо.

   — Ты так мало ценишь академиков?

   — Боюсь, что их интеллектуальные исследования превосходят мои скромные возможности, — иронически проговорил Леонардо. — Однако idee fix[80], в согласии с которой Сандро формирует каждую фигуру в своих картинах, — это ты, мадонна. Его изображение «Трёх Граций» есть не что иное, как три разных выражения твоего лица. Никто не может взглянуть на эту картину и тотчас же не влюбиться в тебя.