Читаем Собор памяти полностью

Прошли считанные секунды, а может быть, и меньше — трудно сказать, потому что само время было обманчиво; но Уссун Кассано больше не мог ждать. Ещё не отгремели разрывы, сокрушавшие центр персидского войска, а он уже дал сигнал к наступлению. Несколько батальонов тяжёлой пехоты персов ударили в самый край левого фланга турецкой армии, который не подвергался обстрелу.

И вдруг канонада резко оборвалась.

Командир турецких янычар собрал уцелевших всадников, чтобы отразить удар персидской пехоты на левом фланге. Пока отряды лучников, собранные Уссуном Кассано, обстреливали турецкую пехоту, сам царь повёл свою конницу, напрямик через боевые порядки, обходя турок точно так же, как когда-то Александр Великий обошёл персидскую армию, разгромив её в битве при Граникусе[124] — и принялся рубить турок на левом, уже изрядно ослабленном фланге. За ним следовала лёгкая и тяжёлая пехота.

Леонардо делал всё, что мог, чтобы защитить Уссуна Кассано, который, казалось, вовсе не ведал страха и своей отвагой воодушевлял персидских солдат. Они гнали турок, били их, рубили на куски, загоняли в реку, которая потемнела ещё больше, но на сей раз не от грязи; повсюду царили крики, смятение, кровь. Лишь недавно всё казалось потерянным — и вот они побеждали; конечно же персидский царь не был смертен, не мог быть из плоти и крови, не мог быть уязвим — нет, он был глазом бури, ветром, оседлавшим коня, даже когда конь под ним был убит. Леонардо отдал ему свою янычарскую кобылу, но ненадолго — очень скоро Уссун Кассано сам привёл ему другого коня.

Времени на раздумья не было. Турки были повсюду, пытаясь даже сейчас — нет, сейчас особенно — убить Уссуна Кассано, который не желал покинуть гущу боя, не желал отдышаться и с безопасного расстояния наблюдать за бегством врага, ибо лишился здравого смысла, лишился всего человеческого — он был в плену кошмара битвы, где нет чувства времени, а причиной и следствием могут быть лишь удар и бешеная скачка.

Быть может, этот кошмар отравлял воздух подобно Деватдарову гашишу, потому что Леонардо разделял его с Уссуном Кассано, отбросив, как и он, и мысли, и здравый смысл; мир сузился до звуков и видов битвы, до чудовищной радости рубить, убивать, отнимать жизнь. Здесь было место света, описанного в Куановой книжечке, кладезе китайской премудрости; здесь была основа мысли и памяти — место без мысли, где земля впитывала жизнь, которую нельзя было постичь иначе, как только глазами смерти; и Леонардо скакал сквозь этот свет, следя за тем, как плоть обращается в дух, и наслаждаясь чудовищной нейтральностью происходящего.

Всё здесь было залито живым светом, всё было живым, осязаемым: души, люди, кони, воздух, вода, дерево, железо — всё было одним, и задача Леонардо была более чем проста: рубить и сечь. Он был сама смерть, он был одержим, он спал и одновременно бодрствовал, и с каждой душой, освободившейся от плоти, с каждым криком, шорохом дыхания свет становился всё ярче, сильнее и сильнее, он уже слепил, словно солнце, очищающий, всепроницающий, и вдруг...

   — Первая заповедь и отваги и стратегии всегда была такова: бегущему врагу мости дорогу золотом и строй мосты из серебра, — говорил Хилал Уссуну Кассано.

Это были первые слова, которые услышал Леонардо, приходя в себя. Обескураженный, он спросил, где он находится. Голова и правая рука пульсировали болью. Он лежал на одеяле, откинув голову на подушки, и Гутне заботливо склонялась над ним. Здесь было темно и прохладно, и на миг у Леонардо мелькнула мысль; когда же прибудет сын Уссуна Кассано, когда нужно будет убивать его? Когда стемнеет, ответил он на собственный вопрос.

   — Ты в моём шатре, Леонардо, — ответил Уссун Кассано. — После того как ты так храбро защищал меня и спас мне жизнь единожды, а может, дважды и трижды — кто бы мог счесть? — после этого тебя...

   — Что? — спросил Леонардо, уже полностью придя в себя. Он попробовал опереться на локоть, но это оказалось слишком болезненно, и ему пришлось лечь прямо. Его лицо, руки, грудь были изранены и покрыты кровоподтёками, не лучше выглядело и правое колено. Снаружи доносился шум — люди кричали, вопили, визжали, даже пели, и всё это звучало нестерпимо близко, казалось, над самым ухом. Впрочем, вода ведь всегда усиливает звук, как изогнутое зеркало — свет.

Крики стали ближе; голоса на разные лады звали Уссуна Кассано, выпевая его имя.

   — Тебя сбросили с коня, — сказал Уссун Кассано, словно не слыша этих голосов. — Никогда прежде я не видел, чтобы христианин так дрался. Дерёшься ты, как истый перс, вот только ездить верхом не умеешь.

Пристыженный, Леонардо отвёл глаза, а Уссун Кассано направился к выходу.

   — Так ты не дождёшься калифа? — спросил Хилал.

   — Можно подумать, что это ты — калиф, — ответил Уссун Кассано, впрочем, добродушно.

   — Это всего лишь вопрос, великий царь, — мягко сказал Хилал.

   — Прислушайся к ним, эмир. Смог бы ты выйти из шатра и сказать моим людям, что мы не станем преследовать врага? Как ты думаешь, долго ли я... проживу после такого?

   — Ты — царь, — сказал Хилал.