Читаем Собор памяти полностью

Когда он закончил, Симонетта поцеловала его в щёку; и Леонардо ощутил исходящий от неё запах мускуса — почти такой же, как у Джиневры, только в запахе Симонетты было что-то дикое, животное, почти мужское, будто и она только что занималась любовью. Тут он взглянул на Джиневру и понял, что она хочет его, что на самом деле ему незачем бояться этих её хитростей. Лицо Джиневры было напряжено, быть может отражая смесь гнева и ревности; она коснулась его руки и похвалила его. Щёки её пылали, как бывало, когда они занимались любовью в доме её отца, под носом у слуг и родни.

И тут за своей невестой явился Николини. В тот же миг Леонардо почувствовал напряжение, возникшее между купцом и свитой Медичи, потому что Николини был политически и экономически связан с аристократическим семейством Пацци. Пацци были самыми опасными противниками Медичи в банковском ремесле и особенно ненавидели Лоренцо, обвиняя его в том, что он закрыл им пути на политическую арену.

Но прежде чем Николини сумел вытащить Джиневру из кружка знати, ему пришлось выдержать представления и обмен любезностями. Наконец он подтолкнул её вперёд — жест, который привёл Леонардо в бешенство, — и прошипел:

— Молодой человек, могу я поговорить с вами с глазу на глаз?

Леонардо оставалось лишь кивнуть. Он извинился перед гостями, ответив пожатием плеч, когда Сандро Боттичелли поинтересовался, что происходит. Сандро шёл за ними, пока Николини, обернувшись, не обратился к нему:

   — Мессер Боттичелли, не будете ли вы добры проводить мою прекрасную даму к окну, подышать воздухом? Ей только что было плохо... Я у вас в долгу — жара утомила и меня, и мне хотелось бы посидеть немного тут с мастером Леонардо, если его устроит моё общество. — И Николини указал на два мягких табурета.

Как бы ни беспокоилась Джиневра, ей пришлось удалиться вместе с Сандро. Чтобы отыскать окно, Сандро вынужден был увести её из студии в мастерские.

Но Николини не сел. Он стоял вплотную к Леонардо, и Леонардо чувствовал его мерзкий запах, который не могла заглушить никакая туалетная вода. От него несло потом и непереваренной пищей, потому что зубы у него были гнилые и редкие, хотя это и можно было заметить лишь приглядевшись. Однако таковы были все горожане Флоренции, не исключая патрициев; это Леонардо, помешанный на чистоте, трижды в неделю принимал ванну.

   — Я говорю вам это только раз, юноша, — сказал Николини. — А потом всё должно быть забыто, словно ничего и не было.

   — Хорошо, — вызывающе сказал Леонардо, слегка отодвигаясь от этого напористого патриция.

   — Не обманывайся на мой счёт, сынок, — продолжал Николини. — Не считай меня глупцом. Годы мои, может быть, и преклонные, но я не слеп, не нем и не глух. Ты думаешь, я не знаю, что вы с Джиневрой чувствуете друг к другу?.. — Он помолчал. — Я знаю почти всё. — Он изучающе оглядел Леонардо, и тот ответил таким же немигающим взглядом. — Я знаю, что ты трахал её в доме её отца. — Голос Николини был тих и злобен. — Знаю и то, что ты имел её под лестницей не более часа назад, маленький ублюдок.

Лицо Леонардо пылало: Николини, должно быть, следил за ним. Его левая рука потянулась к кинжалу.

   — С твоей стороны будет крайне неприлично убивать меня именно сейчас. — Николини взглядом указал направо, откуда направлялся к ним дородный, безупречно одетый человек. Николини был абсолютно спокоен, точно привык ходить по лезвию меча. — Этой игры тебе ни за что не выиграть. Я женюсь на ней, и мне наплевать, что она надеется поправить дела своего папаши и надуть меня. И знаешь почему?

   — Ты закончил? — Леонардо сдерживался изо всех сил. Приспешник Николини стоял совсем рядом.

   — Потому что я люблю её и могу добиться своего. Ты не должен, да и не посмеешь видеться с ней снова, кроме тех часов, когда она будет позировать тебе для портрета. И уж будь уверен, я позабочусь о достойном сопровождении. Попробуй только встретиться с ней — и я уничтожу тебя. Убью, если в том будет нужда. Всё, чего ты сможешь добиться, — это причинить боль Джиневре, сделать её пленницей в собственном доме, и это будет мой дом. Ты понял?

   — Надеюсь, сударь, вы простите меня, — громко сказал Леонардо, как мог достойно прерывая это унижение. — Но мне надо кое-что сделать для мастера Андреа. — Он двинулся прочь — и тут же наткнулся на Зороастро; тот смотрел на него и слегка усмехался, как бы злорадствуя. Однако это выражение мгновенно сменилось участием.

   — Ты должен быть поосторожнее, Леонардо, — сказал Зороастро.

   — Ты о чём? — Леонардо силился сдержать слёзы гнева и отчаяния.

   — Я не мог не услышать твоей беседы с мессером Николини.

   — Скажи лучше — не мог не подслушать.

   — Ты — мой друг. Я беспокоился...

Тосканелли прервал этот разговор, позвав Леонардо, и тот, извинившись, отошёл к своему старому учителю, рядом с которым стоял темноволосый тонкогубый мальчик.

   — Приятно видеть тебя таким бодрым, — сказал Леонардо, но голос его прозвучал бесцветно и пусто.