Реймонд Карвер

Собор

Этот слепой, старый знакомый моей жены, соби­рался у нас переночевать. У него умерла супру­га. Он навещал ее родственников в Коннектику­те. От них он нам и позвонил, сказать, что заедет. Он должен был приехать на пятичасовом поезде, а моя жена должна была его встретить на станции. Она не видела его лет десять, с тех пор как подрабатывала у него как-то летом в Сиэтле. Но они не прерывали об­щения. Наговаривали письма на магнитофон и отсы­лали пленку по почте. Я не очень-то был рад его при­езду. Я ведь его вообще никогда не видел. И еще ме­ня смущало, что он слепой. Слепцов я видел только в кино. Во всех фильмах слепые очень медленно пере­двигались и никогда не смеялись. Иногда их вели со­баки-поводыри. В общем, я отнюдь не жаждал при­нимать в доме слепца.

Тем летом, в Сиэтле, моей жене очень нужна была работа. У нее не было денег, совсем. Жених ее учился в местной офицерской академии. И у него денег тоже не было. Но она его очень любила, а он ее, ну, и все такое прочее. Однажды она увидела объявле­ние в газете: «Работа. Чтение корреспонденции сле­пому человеку», и там был указан номер телефона. Она позвонила, ей сказали адрес — и сразу же приня­ли. Она целое лето работала у этого слепого. Сам же он занимал небольшую должность в окружном отде­лении социальной помощи, и моя жена ему помога­ла. Они очень сильно сдружились — моя жена и этот слепой. Откуда я все это знаю? Она сама мне рассказа­ла. И вот еще что. В последний день слепой попро­сил у нее разрешения потрогать ее лицо. Она согла­силась. Она рассказывала, что он ощупал все лицо, нос, даже шею! Она об этом до сих пор помнит. Да­же пыталась написать об этом стихотворение. Ей всегда очень хотелось написать стихотворение. Раз или два в год она сочиняла стих, обычно когда в ее жизни происходило нечто важное.

Когда мы начали с ней встречаться, она показала мне это стихотворение. В нем она рассказывала о том, как его пальцы двигались по ее лицу. О том, что чувствовала тогда, о том, какие мысли крутились у нее в голове, когда этот слепой касался ее носа и губ. Я помню, что слушал скорее из вежливости. Конеч­но, ей я об этом не сказал. Может быть, я плохо раз­бираюсь в поэзии. Признаюсь, — если мне вдруг за­хочется почитать, то уж точно это будут не стихи.

Как бы там ни было, первый возлюбленный моей жены, будущий офицер, был с ней знаком еще с дет­ства. Это все так. Но вообще-то я говорил о том, что в конце того лета, десять лет назад, она разрешила слепому потрогать ее лицо, сказала ему «до свида­нья», вышла замуж за этого своего друга детства, — его к тому времени комиссовали, — уехала из Сиэтла. Но они продолжали общаться, — я имею в виду ее и этого слепого. Первый раз она с ним связалась примерно через год. Позвонила ему как-то вечером с военно-воздушной базы в Алабаме. Ей хотелось по­говорить. Поговорили. Он попросил, чтоб она рас­сказала про свою жизнь, но на пленку, и послала бы ее по почте. Она так и сделала. В своем «письме» она рассказывала о муже и об их жизни в армии. Она рассказала этому слепому, что любит своего му­жа, но ей не нравится место, где они живут, и что муж — часть всей этой военной индустрии. Еще она рассказала, что написала стихотворение про него, ну, про слепого. Сказала, что сейчас пишет о том, как нелегко быть женой офицера военно-воздуш­ных сил. Но это стихотворение все никак не закон­чит, дописывает. И слепой тоже послал ей пленку со своим рассказом. Она в ответ — другую. И это дли­лось годами. Офицера, мужа моей жены, постоянно направляли с одной военно-воздушной базы на дру­гую. И она посылала пленки то из Муди, то из Макгвайера, то из Макконелла, и, наконец, из Тревиса, что близ Сакраменто. Вот там она однажды ночью почувствовала себя совсем одинокой и ото­рванной от всех тех, кого знала когда-то и с кем по­теряла связь из-за бесконечных переездов. Она по­чувствовала, что больше не в состоянии так жить. Ну и проглотила все таблетки и пилюли, какие были в аптечке, и запила все это дело целой бутылкой джина. Потом она легла в горячую ванну и отруби­лась.