Читаем Соблазнитель полностью

– Мы представили комиссии сценарий одночасового фильма. Прекрасную историю любви шестнадцатилетнего парня к пятнадцатилетней девушке. Такие современные Ромео и Джульетта. Парень воспитывается в люмпенской среде, он одинок. Ему кажется в жизни прекрасным только одно – любовь к пятнадцатилетней соученице. Он ради нее совершает мелкую кражу, потому что хочет купить ей цветы, но попадает в колонию. Девушка его бросает. Он возвращается, находит старый карабин и стреляет в нее.

– Я об этом читал в газете.

– Один писатель сделал из газетной статьи прекрасный сценарий. Историю о старой как мир большой и настоящей любви. Именно такую историю я и ждал от тебя.

– Я не смог бы написать такой сценарий, – признался я с сожалением. – В моем исполнении из этого вышел бы, вероятно, рассказ о родителях девушки, которая погибла от пули. Ибо если вы подобную историю называете большой любовью, то я как раз тот человек, который ненавидит любовь.

Петр уехал незадолго до возвращения Барбары. Естественно, я рассказал ей о нашем довольно бурном разговоре. Впрочем, когда мы уже лежали в кровати, она мне сказала:

– Не пиши больше этих киноновелл, Генрик.

– Почему?

– Возможно, ты прав, когда говоришь, что ты писатель без воображения и не можешь ничего выдумать.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду?

– Ты постоянно описываешь только меня и себя…

– Так ведь это неправда.

– К сожалению, правда. Именно ты был тем хамом, который поспорил с приятелями, что соблазнишь меня, официантку, которая подавала вам кофе. Я была высокомерной, недоступной, никто не решался даже пофлиртовать со мной. И ты разыграл передо мной жалкую, глупую комедию, чтобы завоевать мое доверие. Конечно, я не была ущербной, как эта твоя Рита, но после развода и с маленьким сыном на руках. Но как раз я и была женой офицера, который ободрал мне бедра до крови, и кроме того, потом меня еще долго тошнило при мысли о сближении с каким-нибудь мужчиной. Ты меня научил любви, Генрик. И поэтому я привязана к тебе. Но и ты сам попал в расставленные тобою сети. Влюбился в произведение, которое создал. Повторилась история Пигмалиона, вот почему мы и поженились. Наверное, жаль, что это не вошло в твой рассказ.

– Я хотел женитьбой Эвена закончить последнюю серию. Но снова сказали бы, что наша история психологически неправдоподобна…

– Может, они правы? Существуют истины, которые мы готовы принять к сведению, и такие, которых мы принимать не хотим. Прошу тебя, не пиши дальше свои киноновеллы.

– Но почему?

– Возможно, я хочу, чтобы это была наша собственная правда о любви. Может быть, я ревнива и не хочу ни с кем делиться своей правдой? Женщине так приятно смотреть и выслушивать чужие признания о том, как другие женщины мучаются со своими мужьями, а потом иметь возможность возвращаться к тебе, жить рядом с тобой, знать, что ты принадлежишь мне одной.

– А ведь ты сама часто повторяешь, будто тебе жаль, что я принадлежу только одной женщине.

– Говорю, чтобы тебе доставить удовольствие. Но думаю совершенно иначе. Я не хочу, чтобы даже при чтении всего, что ты пишешь о себе, другие женщины как бы считали тебя своим.

– Так о чем же мне тогда писать?

– Не знаю. Может быть, в глубине души я хочу, чтобы ты вообще не писал? Во всяком случае, не писал правды. Наверное, я очень глупая женщина…

– А я хотел бы каким-то образом запечатлеть то, что мы пережили.

– Вероятно, ты прав, – вздохнула она. – И, похоже, именно поэтому жены писателей часто были несчастными.

– А ты говоришь, что тебе со мной хорошо. А на самом деле ты знаешь, что тебе надо?

– Знаю, – сонно сказала она. – Нужно побыть хоть немного несчастной, чтобы потом оценить свое счастье.

* * *

В эту ночь я нанес визит Гансу Иоргу, у которого была своя клиника в старом замке на берегу моря.

Замок Иорга окутывал туман или, точнее, сам замок проступал из тумана, который смягчал остроту зубцов и изломанных стен, укорачивал высокие башни, отдалял его и иногда делал замок почти невидимым. Туман заглушал звуки шагов, которые раздавались где-то очень близко. Мне казалось, что из черной глазницы ворот ко мне выходит каменное изваяние в доспехах и шагает, грозно бряцая заржавелыми латами. Ко мне приближался Командор, а я стоял на коленях и читал молитву за умерших: «Requiem аеternam»[52].