Читаем Собери себе рай полностью

Этот рассказ из жизни в доме Хелены Стаховой я скомпоновал так, чтобы дойти до замечательного случая. А поскольку случай выглядит чуточку невероятно (из категории: если это не придумано, то могло случиться только в Чехии), мне нужно иметь достоверного свидетеля. А более надежного человека в Чешской республике, чем Хелена Стахова я не знаю, в чем вас, надеюсь, я уже убедил. Так вот, как-то утром мы получили письмо от соседки. Его бросили в почтовый ящик, письмо было напечатано на принтере и его получили, скорее всего, многие адресаты в округе.

"Уважаемые Соседи, мне кажется, что уже пришло время, чтобы представиться вам как ваша соседка. Среди вас я проживаю уже девять месяцев, в вилле на углу улиц Глинковой и Капитана Налепки. Я закончила политехнику и имею титул инженера.

Характер у меня веселый, а по причине того, что в настоящее время я не сильно занята, то позволила себе предложить вам всем (в особенности, мужчинам) свои интимные услуги. Ни возраст, ни общественное положение роли не играют. Я здорова и регулярно посещаю врача.

Буду рада вашим предложениям.

Марцеля"

- Наверняка, это какой-то розыгрыш, - сказал я пани Хелене.

Она же на это:

- Ты действительно считаешь это розыгрышем, шуткой? Лично я ничего остроумного в этом не вижу.

И так вот неочевидность снова дала мне в Чехии по лапам.

А может этот рассказ мне следует завершить так, как иногда заканчивает свои направленные мне электронные послания пани Стахова?

"Хау!"

ЧЕШСКИЙ ФОТОГРАФ

На двери его квартиры в доме, расположенном в квартале Жижков в Праге, можно видеть позолоченную визитку:

ЯН САУДЕК – ЧЕШСКИЙ ФОТОГРАФ

Текст этой визитки был мне известен еще до того, как я ее увидел, а факт использования прилагательного на двери увлекал меня в той же мере, что и снимки художника.

В двухкомнатной квартире окна всегда закрыты, цветные шторы не допускают дневной свет вовнутрь. Реальность к фотографиям художника тоже не имеет доступа. В большой комнате с одной стороны стоит громадная, на мой взгляд: восьмиместная кушетка, с другой – голая стена. Поцарапанная, с подтеками, несколько слоев краски желают сказать, что когда-то существовали. Пересохшая краска лущится, трескается и выдувается. У этой стены он сделал большую часть своих снимков.

Шестидесятисемилетний Ян Саудек (в то время, как Вы читаете эту книгу, ему, соответственно, начиная со 2 мая 2002 года, лет больше) сидит на кожаном диване в солнечных защитных очках и красной рубашке. Он похож на позера, но тут же поясняет, что если бы не красил волос, не носил очки и не одевался бы в красное, то был бы уродливым, старым и вообще никаким.

- Я выглядел бы тогда как сплошное никто, без какого-либо выражения, - говорит он.

В коммунистические времена власти вообще отрицали, будто бы он существует. Министерству культуры стыдилось обнаженных женщин в теле. Когда из-за границы приходили приглашения на выставки, чиновники отвечали, что такого фотографа в Чехословацкой социалистической республике не существует (по-чешски: "Jan Saudek neexistuje").

Три десятка лет он работал в типографии, простым рабочим. Учиться не любил, школу закончил в пятнадцать лет. Жил он в подвале, и когда возвращался вечером с работы, вечно было темно. Стиль его фотографий родился из отсутствия дневного света. Он не мог делать репортерских снимков, так что использовал то, что у него было. А была у него покрытая лишаем подвальная стенка, искусственный свет и женщины с громадными грудями и бедрами. Стена была его бегством.

О ее метафорическом значении писали критики в двадцати трех странах мира.

- Это уже сорок лет прошло, как вы имеете эту свою стену.

- В этом году ту, настоящую стену я оставил. Избавился от того подвала. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. В Праге у меня несколько ателье. Приглядись получше, можешь включить свет: стена в этом доме – это стена художественная. Вот, поглядите, она покрашена. Та же, в подвале, была настоящая, и она постоянно работала. Ночью я слышал, как от нее отпадает штукатурка. Годами меня спрашивали, неужто я только что вернулся из церкви, потому что от меня вечно несло криптой. А все потому, что в моем гнездышке все время стояла сырость. Но я уже не хочу возвращаться туда, где пережил столько поражений.

- Работа в типографии…

- …была напрасной тратой времени. Как было бы здорово, если бы я, как Мик Джеггер, мог бы уже в двадцать пять лет собирать плоды собственного труда. Все свой успех пережили в молодости, ко мне же он пришел под старость.