– Это недоразумение! Я буду жаловаться! Вы не знаете, с кем имеете дело! – кричал вновь прибывший к великой радости Гнусавого.

А иной раз новичок, ещё толком не проснувшийся, вообще ничего не кричал.

А бывало, говорил просто:

– Привет, ребята! С добрым утречком, да?

И спрашивал:

– Срок-то какой?

– Три дня, – отвечал Лохматый.

– А потом – кх-х! – уточнял Гнусавый.

Но бывало и так, что фургон снова заводил мотор, так и не открыв дверь. Вот тут разражалась целая буря, и громче всех орал Гнусавый:

– Упустили! Упустили! У-у-у, растяпы! Уволить на фиг! Вам не собак, вам черепах ловить! Упус-тили! Упус-тили! Эй, лохи! А улитку поймать слабо? Упус-тили! Упус-тили!

Даже Лохматый не мог удержаться. А потом крик шёл на убыль, на убыль и совсем стихал.

Потому что, по правде говоря, ситуация была вовсе не из весёлых.

Глава 10

Приёмник для бродячих собак – вот уж ничего хорошего. Самое ужасное из его собачьих воспоминаний. На этом-то месте своего сна Пёс и воет каждую ночь. И Потный, проснувшись, как встрёпанный, ругается: «Опять Псу что-то снится! Нет, пора положить этому конец!» На самом деле Потному страшно. Протяжный вой, поднимающийся из памяти Пса, леденит ему кровь. И Потный будит Перечницу, чтоб было не так одиноко.

– А? Что? Что такое?

– Да Пёс этот, у него кошмары, – шепчет Потный.

– Опять! – восклицает Перечница. – Да сколько же можно, пора с этим кончать, – голос у неё дребезжит.

А Пом спит крепким сном ребёнка, которого пушками не разбудишь.

А Пёс заперт в кухне. Один со своим кошмаром. Один с воспоминаниями о приёмнике.

* * *

Каким шумом встретил их приёмник! Как гулко отдавались голоса в этом жестяном ангаре с цементным полом!

Все, кто уже сидел там, кинулись к решёткам клеток. Со всех сторон лай:

– Глянь, ребята, салаг привезли!

– Как мило с вашей стороны составить нам компанию!

– Кого я вижу! Гнусавый! Опять попался, ехидная рожа?

– Три дня! Три дня!

– Спасибо мэру!

– Что, на здешнюю похлёбку позарились?

И т.д., и т.п.

Все это чтобы показать, что они крутые, что они ничего не боятся. Но очень скоро вновь воцарилось молчание, как это было в фургоне, и в самой глубине этого молчания, под наслоениями гордости, караулил Настоящий Страх, тот, дыхание которого ощутил Пёс у трупа Чёрной Морды.

Этот страх он чуял во всех разговорах, которые вполголоса велись сейчас вокруг.

– Я, – говорил один, – уж я-то здесь не задержусь. Всего-то проверка личности.

– Пусть только тронут, – ворчал другой, – кусаться буду!

– А мне плевать… Чем такая жизнь…

И что страшнее всего – Пёс это явственно ощущал – никто сам не верил в то, что говорил.

Были и такие, что говорили без умолку сами с собой: «Выдумали тоже, санитарное состояние города! Это ж надо! Как будто это мы его загрязняем! А газы эти, которые ихние машины пускают нам в морду? Говорят, бешенство, да это ж они бешеные, а не мы! Только и знают драться. Вон позавчера на улице Жоффредо из-за какой-то парковки, смотрю, двое как сцепятся…»

– Точно, они и есть бешеные, – перебивал другой, – да вот на той неделе меня даже один укусил!

Всё-таки кое-кто рассмеялся.

– Да правда же, вот клянусь! Вроде как приятель моего хозяина. Я к нему подхожу, как к порядочному, лапу подаю, а он хвать зубами!

– Ох, ладно вам, заткнитесь!

Все тут же смолкали. Подтверждая, что Настоящий Страх никуда не делся. Что по правде-то, всем не до разговоров. Что каждый боится за себя.

И час проходил за часом. Те, у кого были хозяева, вскакивали всякий раз, как отворялись широкие ворота. Утыкались мордами в решётку. Иногда это действительно оказывался чей-то хозяин. Какая встреча со вновь обретённой собакой – это надо было видеть! Трудно сказать, кто из двоих больше радовался. Собака так и плясала на поводке, а хозяин без конца повторял её имя. И ну обниматься, и ласкаться, и лизаться. Любовь, чёрт возьми!

– Понятное дело, это породистая собака, – замечал Лохматый. (Их всех посадили в одну клетку – Пса, Лохматого, Гнусавого и всех, кто был в фургоне).

– А что такое «породистая собака»? – спросил Пёс.

– Это такая штука, которую выдумали люди, – презрительным тоном объяснил Гнусавый. – Совершенно искусственная. Берут, например, очень быструю собаку, ну хоть борзую, очень сильную, вроде босерона, и очень выносливую, вроде манчестерского терьера, всех их скрещивают, и вот вам доберман. Получили добермана и женят его только с его же родичами – доберманами. То, что получается, называют породой. Люди это обожают. Порода, кстати, дурацкая, потому что я знавал кое-каких доберманов и, скажу тебе, они мозговой кости не выдумают, умишка маловато! Ясное дело, при родственных-то браках… И злые к тому же! А уж претензии!..

– Не надо преувеличивать, – возразил Лохматый, – у меня вот был друг доберман, хороший был пёс.

– Кто ж спорит, бывают исключения, – признал Гнусавый, – но в большинстве…

– А ты, – спросил Пёс у Лохматого, – ты – породистая собака?

Лохматый нашёл в себе силы улыбнуться.

– Породистая, да – всех пород. Мне все собаки родня. Даже Гнусавый, как ни мало мы с ним похожи. Даже ты, хоть с тобой мы и вовсе не похожи.

– И у тебя нет хозяина?