Читаем Со всем этим покончено полностью

Один осколок пробил мне левое бедро и вышел у паха. По-видимому, в момент ранения я сделал очень широкий шаг, иначе оказался бы кастрированным. Над глазом меня зацепило маленьким кусочком мрамора, вероятно отколовшимся от одного из памятников базентенского кладбища. (Позже этот осколок вынули, но потом под кожей ниже правой брови проступил еще один, совсем крошечный. Я не стал его трогать и сохранил в качестве сувенира.) Этой раной и раздробленным пальцем руки я, скорее всего, обязан другому снаряду, разорвавшемуся передо мной. В этот раз осколок вошел на два дюйма ниже правой лопатки и прошел навылет на два дюйма выше правого соска.

Что случилось после, я помню плохо. Видимо, доктор Данн и санитары с носилками смогли под обстрелом перевязать меня и доставить на бывший немецкий перевязочный пункт к северу от леса Мамец. Я помню, как меня укладывали на носилки и как я подмигнул сержанту, который, поднимая их, сказал: «Вот и старине Грэви досталось!» На перевязочном пункте мои носилки поставили в угол, где я и пролежал без сознания больше суток.

Вечером того же дня полковник Кроше вернулся с поля боя, зашел на перевязочный пункт и увидел меня. Ему сказали, что я — не жилец. На следующее утро, 21 июля, санитары выносили умерших и, обнаружив, что я еще дышу, погрузили меня в санитарную машину и отправили в ближайший полевой госпиталь в Хейи. Дорога по Долине Счастья была изрыта воронками, и от немилосердной тряски я пришел в себя. Помню, как я кричал. Когда машина выбралась на более гладкий участок, я снова отключился. Наутро Кроше написал стандартные письма соболезнования родным шести или семи убитых офицеров. Моей матери он сообщал:

Потом он составил официальный список потерь, который в этот раз был очень длинным — в батальоне осталось только восемьдесят человек, и против моей фамилии написал «умер от ран». Хейи расположился у железной дороги; палатки госпиталя с огромными красными крестами на крышах для предупреждения бомбардировщиков — неподалеку от станции. Июль стоял жаркий, и в палатках было невыносимо душно. Я находился в полубессознательном состоянии, из-за поврежденного легкого было трудно дышать. Я развлекался, наблюдая за пузырьками крови, которые появлялись на ране при выдохе: они были похожи на ярко-красные мыльные пузыри. Ко мне подошел врач. Выглядел он ужасно, как будто не спал уже несколько суток, и мне стало жаль его.

Я спросил его:

— Можно мне попить?

— Чаю хотите?

Я прошептал:

— Только без порошкового молока.

Он сказал, словно извиняясь:

— Боюсь, что свежего нет.

Я был раздосадован до слез, неужели все так плохо даже в прифронтовом госпитале?

— Принести воды?

— Некипяченой, если можно.

— Тут только кипяченая. И, боюсь, в таком состоянии вам нельзя ничего алкогольного.

— Тогда, может, фруктов?

— Фруктов мы не видели уже давно.

Однако через несколько минут он вернулся и протянул мне несколько недозрелых слив. Я шепотом пообещал ему целый фруктовый сад, когда поправлюсь.

Две ночи — 22-го и 23-го — были ужасны. Рано утром, когда доктор зашел в палату, я сказал:

— Вы должны отправить меня отсюда. Жара меня добьет.

Солнце нещадно палило сквозь ткань палатки.

— Держитесь. Вам сейчас лучше всего лежать и не двигаться. А то до базового госпиталя вам живым не добраться.

— Пожалуйста, разрешите рискнуть. Со мной все будет в порядке, вот увидите.

Полчаса спустя доктор появился снова.

— Ну что ж, все, как вы хотели. Я только что получил приказ эвакуировать всех раненых. Похоже, нашим здорово досталось в Дельвильском лесу, и сегодня вечером все уже будут в госпитале.

Теперь я уже не боялся, что умру: получить почетное боевое ранение и ехать домой — чего еще желать?