Читаем Сны Сципиона полностью

Я умру, меня положат в гробницу, не предавая тело огню — так требует культ нашего рода, завещанный предками-этрусками.

— Да, уверен. И времени осталось чуть, — поразительно, как буднично это прозвучало, будто говорил я о поездке в Испанию или Азию. Может, чуть дальше. — Держусь благодаря настойкам гречонка-лекаря. Но сколько дней мне это добавит? Может быть, месяц. Я спешно устраиваю свои дела, пишу дополнения в завещание. Мне бы хотелось знать, что моя любимица свяжет свою жизнь с достойнейшим человеком.

— Я должен ее увидеть.

— Конечно же. Прямо сегодня. Она вырастет прекрасной женщиной и станет матерью замечательных сыновей.

— Я уже был женат когда-то, — сказал Тиберий, помолчав. — Женился и вскоре ушел на войну с Антиохом. Больше мы не свиделись. Моя жена умерла при родах. Младенец тоже умер.

— Этого я не знал.

— Наши семьи не особенно дружат. Во всяком случае, не так, чтобы звать на первую тогу сына или на обручение дочери или на свадьбу… Она из неизвестной семьи, дочь фермера, ее старшие братья пали в битве при Каннах. Я иногда навещаю ее старика-отца.

* * *

Малышка Корнелия увидела Семпрония таким, каким я хотел, чтобы она его увидела — в новенькой, красиво уложенной тоге, прогуливающимся со мной по саду. Я выглядел куда старше своих лет. Гракх — намного моложе своих тридцати пяти. Корнелия, вернувшись с матерью и сестрой с базара, вбежала в сад и выкрикнула дерзко:

— Отец, ты послушай, у нас пытались украсть кошелек. Но я все увидела сразу и укусила воришку за руку! Он так завизжал! — она была довольно высокой для своих десяти, еще худая, как и положено ребенку, тонкая, быстрая…

Но как хороши были ее глаза, как сверкали на солнце волосы, и в детских чертах угадывалось совершенство будущей красоты, в грации движений — очарование еще не расцветшей женщины.

— О, мой маленький смелый боец! Будь ты мужчиной, ты бы командовала легионами в битве! — воскликнул я.

Я увидел радостную улыбку на губах Тиберия и слегка кивнул — скорее сам себе, нежели ему.

— Это Тиберий Семпроний Гракх, он был народным трибуном, — представил я гостя дочери.

Чуть выделив голосом два слова — народный трибун.

И по тому, как она глянула на Тиберия, как вспыхнули ее глаза, понял, что угадал с ее судьбой. Пускай за нее будут свататься цари, сердце она отдаст народному трибуну.

* * *

Потом пришли Эмилия и моя старшая любительница золотой посуды. Стали говорить о покупках, о грядущем обеде. Вскоре девочки ушли с Гракхом показывать ему сад, а мы с Эмилией остались.

— Жених для нашей малышки? — Эмилия всегда была проницательна.

— Тебе он не нравится?

— Ты должен был посоветоваться со мной!

— Есть хоть одно слово против?

— Умный, плебей, достаточно богат, не транжира. Правда, в прошлом народный трибун. Кажется, ты всех их считал бездельниками?

— Только не Гракха.

— Не староват ли он для малышки? Скинь он годков хотя бы десять, был бы для нее в самый раз. Но она достигнет расцвета, когда ему исполнится шестьдесят.

Я ощутил ее раздражение. При всем своем искусстве владеть собой она не смогла утаить досады. В ее голосе звенели хорошо мне знакомые льдинки раздражения.

— Причина не годы. Что ты скрываешь? — За много лет я научился разгадывать даже самую искусную игру Эмилии.

Она скорчила раздраженную гримаску.

— До того, как мы сосватали Корнелию Старшую за На-зику, Гракх волочился за нею. Сватовства не начинал, но искал с нею встреч. Причем довольно дерзко.

— Серьезно? И почему я узнаю об этом только сейчас?

— Потому что помолвку с Назикой мы разрывать не станем. Но ты видел, какие взгляды наша любительница золотой посуды бросала на твоего гостя? Будто собиралась его проглотить.

— Я в ее сторону особо и не смотрел.

— А вот Гракх поглядывал, — Эмилия рассмеялась. — Я слышала, Гракх привез после Антиоховой войны с Востока смуглую рабыню, которая обучила его таким тайнам в искусстве любви, что многие молодые женщины хотят вкусить той науки. Не хмурь брови, милый, к тому моменту как Гракх женится на твоей любимице, эта интрижка умрет сама собою. На прощание он подарит Корнелии Старшей серебряное зеркало с любовной сценой на обороте, а она будет писать гадкие записочки своей сестре.

Похоже, Эмилию забавляла мысль о распутстве нашей старшей дочери. Возможно, к этому не стоило относиться всерьез. И все же какая-то тяжесть — не физическая, нет — легла на сердце. Я завязывал еще один узел во вражде двух сестер, и это могло вылиться отнюдь в недетскую грядущую войну.