— Все просто, Публий, все просто. Прибудь она к тебе в лагерь, вы бы сделались смертельными врагами с Масиниссой. Ты бы и сам не заметил, как быстро очутился в ее постели. А что бы случилось дальше, я боюсь даже гадать. Быть может, Масинисса убил бы тебя. Быть может, ты — его. При любом исходе нумидийской конницы нам не видать. И победы над Карфагеном тоже.

— Но Масинисса отравил ее!

— Ни один мужчина не смог бы устоять перед чарами этой женщины, ни один бы не смог дать ей яд.

— Она отравилась сама?

— Тоже нет. Но то, что не мог сделать мужчина, свершила женщина. В Цитре, во дворце оставалась жить одна из женщин Сифака, которую тот оставил, женившись на Собонизбе.

— Его бывшая жена?

— Скорее, наложница. Гречанка лет двадцати пяти, красивая, быть может, не менее красивая, чем Собонизба, но не имевшая и половины ее очарования. Мне кажется, она сама рассчитывала занять место в постели Масиниссы. Но Собонизба обошла ее дважды, сначала отняв Сифака, потом — молодого царевича. Именно она подлила в еду Собонизбе яд.

— Откуда ты это знаешь?

— Сам царевич рассказал мне. Я видел эту женщину, когда ее схватили. Она выкрикивала проклятия в адрес умирающей, хохотала и протягивала к Масиниссе руки. Я посоветовал ему представить дело так, будто бы яд подал Собонизбе он сам, не ведая иного выхода.

— То есть его верность была в те дни весьма сомнительной?

— Более чем. Тебе повезло, что отравил любимую не он лично, — ее смерть он никогда бы не простил Риму. Но так вышло, что причиной всему оказались женская ревность и женская зависть. И теперь нам не приходится сомневаться в преданности Масиниссы. Все эти годы он стережет Карфаген, будто цепной пес.

— Как я посмотрю, в те дни во дворце в Цитре было опасно, как в змеином гнезде.

Я слушал его и ловил себя на мысли, что сожалею о том, что не увидел чудесную дочь Гасдрубала живой, не смог ощутить на себе ее чары. Устоял бы я тогда? Вряд ли…

А еще мне показалось что-то в том рассказе Лелия надуманным и фальшивым. Но я не стал выяснять даже несколько лет спустя, что же произошло на самом деле. Не он ли сам надоумил гречанку отравить соперницу? Быть может, он даже ей заплатил. Уж слишком настойчиво Гай повторял, что ни один мужчина не был способен дать яд карфагенской красавице.

Глава 7

БИТВА ПРИ ЗАМЕ

В это утро я уже ничего не мог есть, даже не пробовал. Диодокл подал мне питье, предписанное лекарем, но я отважился лишь сделать пару глотков.

Я знал, что мне осталось жизни всего несколько дней и я вряд ли смогу завершить рассказ о моих делах на Востоке.

Но о битве при Заме я во что бы то ни стало должен рассказать. Удобно, ссылаясь на болезнь, не перечислять неудачи: к примеру, нелепый морской бой, когда я приказал связать наши корабли цепями и устроить что-то вроде сражения на суше. Мы не проиграли, но и не победили, а многие наши легкие суденышки пошли ко дну. Я также решил опустить подробности переговоров с Карфагеном, которые изначально не планировал завершать.

Мне нужно было, чтобы Ганнибал оставил в покое Италию, прекратил терзать несчастную мою родину и вернулся сюда, на африканские берега. И я должен был не просто заключить с ним мир, а расправиться с тем, кто погубил тысячи наших под Каннами, разбить его в битве, навсегда унизив Карфаген и возвеличив Рим как никогда прежде. Мне нужна была победа в великой битве, столь великой, чтобы она позволила Риму диктовать условия Карфагену любые условия, лишить его армии и флота и сделать беззащитным перед нашей волей.

* * *

Помнится, я не так давно до слуха моего дошли басни, будто бы Рим согласился заключить мир еще до возвращения Ганнибала, и переговоры близились к завершению, когда на римских послов напали коварные пунийцы. Переговоры в самом деле велись, но все происходило совсем не так, как болтали в Риме. Как прежде с Гасдрубалом, так и теперь, я вел переговоры лишь для отвода глаз и в итоге повернул дело так, чтобы заключить мир стало невозможным. Пока у Карфагена имелся хоть шанс заново создать армию, мы бы не смогли заключить твердый мир на десятки и сотни лет, а только такой нужен был Риму. Причина, по которой пунийцы охотно слали своих послов и принимали наших, была одна-единственная: Карфаген собирался с силами. Дольше длятся переговоры — все больше растет их армия. С другой стороны, у меня не было сил для осады Карфагена, и я ждал, когда наконец Ганнибал покинет Италию. В нужный момент я сделал все, чтобы разговоры о мире прекратились.