Читаем Сны про не вспомнить полностью

Он сделал шаг, будто хотел пройти мимо, но остановился. Руки его дрожали. Анненков чуть улыбнулся, ничего не сказал. Медленно достал телефон, набрал короткий номер, дождался ответа:

– Начинайте. Я получил согласие. Группа внутрь. Немедленно.

Он убрал телефон в карман, поднял глаза. Профессор стоял спиной, у окна. Издалека донёсся звук открывающейся калитки, скрип шагов – сдержанный ритм приближающейся неизбежности.

Анненков подошёл к столу, провёл пальцем по лакированной поверхности, выпрямился, оглядывая комнату так, будто заново её изучал.

– Спасибо за сотрудничество, – тихо произнёс он.

Профессор не обернулся, лишь сжал подоконник до побелевших костяшек пальцев.

В кабинете застыла натянутая тишина, в которой каждый звук казался лишним. Шорох перчаток, мягкое постукивание ящиков, осторожное дыхание людей, старающихся не потревожить возможные улики. Комната не сопротивлялась, она наблюдала – так, как наблюдают стены, привыкшие хранить секреты разговоров и вещей, которые не выносят за пределы библиотеки.

Оперативники работали слаженно, без суеты. Один методично вскрывал ящики стола, проверяя задние стенки на фальшпанели и тайные механизмы. Второй аккуратно снимал книги с полок, быстро пролистывая страницы и ощупывая корешки. Третий подошёл к сейфу за картиной, снял отпечатки и начал взламывать замок. Их движения были точны, как у хирургов: ни единого лишнего жеста, ни слова. Лишь взгляды, короткие кивки – и работа продолжалась.

Анненков контролировал процесс, перемещаясь между оперативниками. Он понимал: важно не только то, что найдут, но и реакция профессора. Он видел, как тот наблюдает из угла – с напряжённым подбородком, прищуром, в котором читалось всё: неприязнь, усталость, презрение и что—то ещё – возможно, тонкий страх. Внешне спокойный, профессор сжимал за спиной пальцы, подавляя желание вмешаться.

Один из оперативников позвал Анненкова жестом. В старом шкафу за слоем костюмов, под фальшивым дном, лежала бархатная коробка. Внутри – стопка бумаг с химическими формулами, лабораторные отчёты без имён и дат, и стеклянная ампула с мутной жидкостью, запечатанная сургучом. На листах – сложные обозначения, похожие на шифровки. Анненков внимательно посмотрел на профессора. Тот молчал. Но губы его стали тоньше, а взгляд – жёстче, словно именно в этот момент для него пересеклась черта, за которой начиналось не следствие, а вторжение.

Анненков стоял у книжного шкафа, взгляд его медленно скользил по корешкам: медицина, биохимия, нейрофармакология, история науки. Всё аккуратно, педантично, словно книги сами знали, где их место.

Он потянулся к одному из томов, выбивающемуся из общего ряда толщиной, но книга оказалась настоящей: ни двойного дна, ни потайного механизма. Чуть ниже, среди более старых изданий, его взгляд зацепился за небольшой предмет, нарушающий строй тёмных переплётов – шкатулка. Чёрное дерево, гладкая поверхность без рисунка, без замка; стояла, будто случайно забытая, но слишком аккуратно, чтобы быть случайностью.

Анненков достал её и поставил на стол. Крышка открылась легко. Внутри находился прозрачный стеклянный флакон без этикетки, с плотно закрученной металлической крышкой. Внутри флакона лежали капсулы – чуть вытянутые, идеально симметричные, заполненные голубоватым порошком, едва мерцающим в свете лампы.

Он медленно взял флакон, повернул его в пальцах, разглядывая вещество, не вписывающееся ни в одну из лабораторных категорий, знакомых ему наизусть.

– Что это? – спросил он тихо, не повышая голоса, но тон его ясно обозначил грань, за которой разговор переходит на иной уровень.

Профессор стоял у шкафа, сцепив руки за спиной. Лицо его уже не казалось таким бледным, как десять минут назад, но взгляд оставался напряжённым. Он ответил не сразу – будто мысленно отсчитал секунды, чтобы успокоить голос.

– Это экспериментальные образцы, – произнёс он наконец ровно, даже слишком ровно – с почти неестественным спокойствием. – Прототипы. Безопасные, неактивные в данной форме. Никакого отношения к гибели Софьи они не имеют. У неё ведь было массивное внутреннее кровоизлияние, не так ли?

Анненков не ответил. Он продолжал смотреть на капсулы, потом перевёл взгляд на Рикошетникова. Слова уже были не нужны: всё сказано было в едва заметной дрожи, в слишком частых сглатываниях, в напряжённых пальцах профессора.

– Забрать. Аккуратно, в герметичный пакет. Немедленно на экспертизу, – скомандовал он, передавая флакон оперативнику.

Формально – ничего особенного: ни яд, ни маркировка с номером дела. Но капсулы были. И теперь они уже не принадлежали профессору.

Анненков сделал шаг назад и кивнул одному из сотрудников. Тот в ответ – молча, чётко, без суеты – вынул из кейса пакет, открыв его так, словно заранее знал, что найдёт нечто, способное изменить ход всей истории.

Профессор продолжал неподвижно стоять у шкафа. Он больше ничего не сказал, и это молчание – в отличие от прежнего, уверенного и холодного – теперь было другим: усталым, ещё не побеждённым, но уже осознающим, что следующий ход сделает не он.