Читаем Снега метельные полностью

Неплохо, думаем, нас сто тридцать парней, примерно по два человека на тракторе, как и полагается, можно работать со сменщиком.

«А река есть, можно рыбу ловить?»—«Есть, будем ловить и уху варить».—«А лесок, хоть небольшой, есть?»—«Да какой разговор, все есть, даже грибы. По­ехали!»

Приехали... На весь совхоз пять тракторов, и те уже обеспечены. Ни речки тебе, ни лесочка, степь да степь кругом. Жили в палатках. Летом полезешь в чемодан, а оттуда змея: ш-ш-ш. Паника на всю бригаду, кто лопату хватает, кто что. Столовая под открытым небом, кашу едим, а на зубах песок хрусь-хрусь! Потом магазин от­крылся, часы лежали на виду, костюмы висели,— воров­ства никакого. Никто не охранял, шпана, какая была, разбежалась, остались мы, как братья, в одной семье. Зимой во время вьюги налетит шквал — и нет крыши на магазине. Покупатель выбегает, лезет в свой «ДТ-54»— и вдогонку за крышей. В первый урожай по шесть тысяч зарабаты­вали. Прицепов не было, так за машиной по две парокон­ных брички таскали.

Затем Ваня рассказал самую последнюю новость. Се­годня ребята из совхоза «Красивинский» звонили по те­лефону в Нью-Йорк, решили поздравить Поля Робсона и сообщить ему, что его именем названа новая улица в совхозном поселке. Сначала дозвонились до области, по­том до Москвы, и вот ответила Америка.

«Квартиру Поля Робсона!»—«Назовите номер теле­фона». Ребята, конечно, не знали, какой у него телефон, в Нью-Йорке отказались искать, и Америка отключилась. Тогда девушки, московские телефонистки, взялись за де­ло, сумели выяснить телефон Поля Робсона и снова свя­зались с Нью-Йорком. Дома застали всю семью Робсона, его детей и внуков. Тракторист Колесник поздравил певца с Новым годом и сообщил ему про улицу. Благода­рил Робсон, благодарила его супруга. Робсон спел на прощанье «Ноченьку».

— Вот такая она, целина,— заключил Ваня.— По всей планете известная.

Женя представила себе, как невидимые волны несут рокочущие звуки над всей землей: «Ах ты, ноченька, ночь осенняя...»

Леонид Петрович слушал рассеянно. Малинка хлопал себя по коленам, хохотал невпопад и не сводил глаз с Жени. Спать улеглись поздно. Ваня в последний раз подбросил угля в печь, пошуровал кочергой, сделал шаг назад и плюнул на черную облицовку.

— Шипит,— удовлетворенно отметил он.— Молодец Костюк, хорошие печки ставит.

Новый год... Еще один оборот земли, медленный и не­умолимый. Ровно в двенадцать Земля как будто приоста­новится на миг и спросит, а что сделано вами, дорогой то­варищ, в прошлом году?..

Проснулась Женя раньше всех и долго лежала, при­слушиваясь к шороху вьюги.

Вчера в Камышном, перед самым отъездом сюда, она стояла возле окна и смотрела на здание райкома. Входили и выходили, люди, разные — деловитые, веселые и мрачные, знакомые и незнакомые. Останавливались перед подъездом маши­ны. Здесь всегда людно, и утром, и в полдень, и вечером, вне всяких часов приема...

За спиной Жени прошел Малинка, пронес биксы в ма­шину. Сейчас выйдет Леонид Петрович, негромко скажет: «Поехали, Женя».

Она подошла к телефону и сняла трубку.

Там, в кабинете за широким окном, сидит Николаев, давно для нее не строгий, совсем не грозный, но Жене все-таки боязно к нему обращаться. После того вечера он почему-то больше не зашел к ним, всегда за­нят, его постоянно окружают разные люди, его все окру­жают. Кроме нее...

— Первого секретаря райкома Николаева. Из больни­цы... Да, срочно.

В трубке тихие снежные шорохи. Женя услышала его чужой деловой, официальный голос: «Слушаю».

— Здравствуйте, это Женя говорит.

— Здравствуйте, здравствуйте...

Ну, хоть бы маленькую какую-нибудь причину выду­мать! Какую-нибудь крохотную!..

Он непростительно долго молчал, как видно, в кабине­те сидели люди.

— Я уезжаю на операцию... Поздравляю вас с насту­пающим Новым годом, желаю большого-большого счастья!

— Когда едете?— перебил Николаев.

— Сейчас. Машина возле крыльца.

— Подождите меня, Женя. Я иду.

Женя вышла на крыльцо Малинка уже сидел в маши­не. Грачев стоял возле дверцы.

— Садитесь, Женя.

— Я сейчас, Леонид Петрович, сейчас... Одну мину­точку!

Быстро подошел Николаев. Грачев поздоровался и хотел было шагнуть к нему, но замешкался, отряхнул снег с пальто и неловко, боком полез в машину.

— Не простудитесь, Женя. Надо полушубок застег­нуть. Можно?— Николаев поправил ей воротник и застег­нул его на крючки.— Так будет теплее.

Его забота взволновала обоих.

— Вы давно не заходите в наш домик...

— Обязательно зайду, Женя. Я хочу о многом пого­ворить с вами. Возвращайтесь скорее.

Машина нетерпеливо фыркала.

Это было вчера, в прошлом году...

В семь утра кто-то постучал в окно. Ваня накинул по­лушубок, вышел и вскоре вернулся вместе с пожилым ка­захом в тулупе колоколом, в малахае, заметеленном, косматом от снега. Через локоть у него висел кнут.

— Новым годом, новым шастим!— проговорил во­шедший.

— Вы — дед Мороз!— воскликнула Женя.

— Я — колхоз Амангельды. Дохтыр здесь?

— Здесь, здесь,— первым ответил Малинка, глядя на Женю, довольный, что поездка затягивается.