Читаем Снега метельные полностью

Она приходила, когда он спал. Теперь зайдет днем и, если начнет утешать, он только рассмеется в ответ. Од­ной рукой можно мир перевернуть, даже без рычага Ар­химеда. Было бы ради кого! Кстати, кто-то вчера сказал, Курман или, кажется, Николаев, что Сергея вместе с другими наградили орденом за уборку.

Пройдет неделя, ну от силы две, он выпишется и заберет Ирину. Махнут они куда-нибудь в дальние края, в Сибирь, на Ангару, где самая разудалая жизнь. Только теперь, когда они будут уже вдвоем, удальства бы надо поменьше. Он будет жить с ней осмотрительно и спо­койно.

Она пришла сюда первой и еще придет, и он скажет ей обо всем прямо, он получил теперь такое право, как ему думалось. Она пожертвовала многим, это ясно, а он — ничем. Теперь вот и он утратил... кое-что. На всю жизнь, между прочим. Они, можно сказать, поравнялись в своих утратах, хотя и по-разному.

«Хирург — все-таки человек, больше всех волновался. Достойный уважения мужик»,— думал Сергей, глядя на бе­лесое окно с темной крестовиной рамы.

Скоро рассвет, новый день новой жизни. Который час? Его золотые часы, именная награда за прошлогод­нюю уборочную, тикали на тумбочке. Теперь придется но­сить их на правой руке... Сергей взял часы, поднес к глазам — скоро четыре.

Она еще спит, конечно, устала за день, тоже ведь волновалась. Не заходит к нему, чтобы не докучать по­страдавшему своим присутствием, разговором. Добрый сон лучше всякого лекарства, кто этого не знает. «Не ме­шало бы еще вздремнуть». Однако сон не шел, мешала рука, ныла, и что странно, болели пальцы отрезанные, ощущался каждый — мизинец, большой, ука­зательный,— они шевелились, чувствовали, жили, ощу­щался локоть, и никак не верилось, что их уже нет, оста­лась одна культя.

«Ничего, проживем и без руки. Тем более, без левой. Поменьше буду налево работать. А мог бы вообще дуба дать. Не будь ножа... Где он, кстати? Надо бы его со­хранить».

Кто-то мягко, легко прошел по коридору, и Сергей притаился. Нет, не сюда, мимо. Наверное, сестра понес­ла уже свои калики-моргалики, скоро зайдет сюда.

Боль в руке становилась сильнее, кость ныла, как больной зуб. Неуемно шевелились несуществующие паль­цы, ощущался голый локоть, хотелось его прикрыть оде­ялом, согреть.

Лучше бы она сейчас зашла, а не днем, когда тут бу­дет полно народу. Да и хирург будет маячить. В такой обстановке никакого разговора у них не получится.

«А может быть, мне самому пойти к ней? Прямо сей­час?»

Нет, пожалуй, не стоит, ей это не понравится. Надо быть выдержанным, он помнит, она упрекала его за грубость. Потом он ей скажет, что хотел пойти, но сдержался, проявил силу воли, это ей должно понравиться.

В полной тишине и покое кто-то вдруг пробежал по коридору гулким бегом, торопливо, будто спасаясь от несчастья. Хлопнула уличная дверь.

Что там еще случилось? Что за ералаш в тихой заво­ди? Сергей прислушался, но стояла тишина, только слабо ворошился за стеной утихающий ветер.

«Кто там бегает? Куда так рано!» А может быть, не надо ему ждать прихода Ирины. Она гордая, у нее самолюбие, да к тому же она помнит, – если Сергей без руки добрался до полевого стана, то до нее-то за несколько метров, да по теплому коридору уж как-нибудь доберется. Чёрт побери, да он явится к ней с того света, лишь бы ждала!

Сергей приподнялся и застонал от боли. Пришлось снова лечь, подождать, пока утихнет боль. Даже во вре­мя операции так не саднило, не ломило в кости. Отле­жавшись, он осторожно здоровой рукой приподнял куль­тю вместе с лангетой, медленно поднялся, и толкнул ногой дверь.

В узком коридоре было чисто и пусто, маленькая лам­почка под потолком догорала, как свеча, желтым убыва­ющим светом. Он пошел в конец коридора. С каждым шагом боль отдавала от руки до затылка. Возле изоля­тора Сергей облизнул сухие губы, поддержал лангету коленом, чтобы свободной пятерней расчесать жесткие волосы, и тихонько поскребся в дверь.

В ответ ни звука. Он постучал, затаив дыхание, об­лизывая сухие губы. Молчание. Сергей легонько нава­лился на дверь, тихо вошел и прикрыл дверь спиной.

— Ирина,— позвал он глухо.— Извини, ты не спишь?

Отныне он всегда будет с ней вежливым, послушным, ласковым. Она еще не знает, какой он на самом деле.

Привыкнув к темноте, Сергей увидел – комната пуста. Он подошел к койке, опустился на одно колено и положил остаток руки на постель, смятую телом Ирины. Подушка слабо пахла ее духами, ее волосами. На спинке в изголовье он увидел платье, легонько потянул его к се­бе и машинально прижал к лицу легкую прохладную ткань. Он водил шелком по своим щекам, по горячему лбу и целовал платье, стоя на одном колене.

Долго не шевелился, ни о чем не думал, опустошенный и разоренный.

Ветер утих, в окно светила луна, мир был спокоен. Кончилась, наконец метель, полная утрат, и отрезанная рука стала в ней, наверное, не самой большой утратой.

Вспомнился Владивосток. Нищий на портовой улице, на набережной, сидит и тычет в прохожего поднятой вверх культей, а темный рубец на ней подергивается, как студень...