Читаем Снега метельные полностью

Вот уже солнце село, а чабанов все нет. Ну, думаю, работнички, бросили скотину на произвол судьбы. Пиши, говорю ей, какая здесь бесхозяйственность, никакой за­боты о животноводстве, критикни их как следует. А она мне: я за положительным опытом приехала. В Москве, говорит, сейчас пустили автобус без кондуктора, экспери­ментальный, а здесь, видно, коровы пасутся без чабанов, новаторский метод, я должна это отметить.

Уже смеркается, я прикидываю, как мы спать будем, кто где, слышим — собака затявкала. Давай я снова кричать, свистеть, сигналы бедствия подавать. Прибежа­ла маленькая собачонка, на нас нуль внимания, тяв-тяв — и погнала коров. Ничего себе, думаю, достижение. Собака-то, видать, ученая, утром выгоняет коров, вече­ром пригоняет, и вся недолга. Жуликов здесь все равно нет, край-то необитаемый. Корреспондентша все это как достижение отмечает, а мне кисло. У кого мы теперь дорогу разузнаем, где бензин возьмем? Высказываю свое предположение. Коров должен кто-то доить. А ба­бёнка мне в ответ, они могут быть мясной породы и не обязательно молочной. Нагуливают определенный вес, а потом их отправляют на мясокомбинат. И на все у нее свой довод, причем зловредный, такой, чтобы остаться нам тут до конца света. Ну, я ей поддакивать начал, что остается. Ничего, дорогая, с голоду не умрем — мясо и молоко рядом шагают. Поженимся мы с тобой, шалаш построим, а с милым и в шалаше рай. Только давай ша­гай пошибче, чтобы нам от коров не отстать. Машину мы бросили, идем за коровами, пометки оставляем на вся­кий случай, чтобы вернуться. Кое-как, уже к ночи, до­брались до юрты, там люди сидят у костра, бесбармак варят... Она мне потом с полгода письма писала, все язык мой хвалила, сочный, говорит, народный. А я женат уже был, смысла не было переписываться...

Долго лились неторопливые и нескучные рассказы о случаях из походной жизни — дорожной, степной, лес­ной. Домашняя жизнь скучная, ничего в ней интересного не случается. А может быть, рассказчики бессознательно выбирали такую тему, помня о том, что едут на целину, где жизнь нескучная. Один встретился с волком с глазу на глаз.

— У меня каждый волосок на голове поднялся, прямо каждый в отдельности, хоть пересчитывай. Но не это главное, а то, что вроде хвост появился ни с того ни с сего и поджимается, поджимается. Всю жизнь про этот хвост не забуду...

Другой вспомнил брата-танкиста:

— От Москвы до Берлина прошел. Четыре танка под ним сгорело, а сам целый остался, живой. Только лысый, ни волосы не растут, ни брови.

О танках он говорил, как о боевых конях,— под ним сгорело!

В жестах и в манере говорить, в беззаботном, даже ухарском и показном пренебрежении к опасности шофе­ра были похожи друг на друга. Жене казалось, все они стремились подражать какому-то образцу и, наверное, таким образцом служит им Сергей Хлынов. Сам он, ко­нечно, ничего не знает, к этому не стремится, престо живет, работает, говорит, улыбается, жестикулирует, и все это идет от него к другим собратьям какими-то вол­нами.

От Кустаная да станции Тобол Женя ехала в сани­тарной машине — областной здравотдел поручил ей до­ставить туда медикаменты и дуст. А в Тоболе пришлось идти на элеватор, искать попутную машину до Камышного.

Возле серого, уходящего в небо здания она растеря­лась от множества снующих вокруг машин. Снег вокруг порыжел, покрылся пшеничной пылью, местами почер­нел от дыма выхлопных труб. Дорога возле элеватора, накатанная, как асфальт, чернела пятнами мазута, мас­ла, бензина.

Женю посадил в кабину низкорослый паренек-шофер, лет 17-ти на вид, в телогрейке и толстенных ват­ных штанах. В кабине он сидел на полушубке, свернутом валиком, чтобы быть повыше, и всю дорогу угрюмо, стес­нительно молчал. Женя смотрела на дорогу. На ухабах и колдобинах виднелись красноватые густые россыпи пшеницы. Они, как светофоры, предупреждали водите­лей: здесь надо притормозить, иначе тряхнет и вытрях­нет твою поклажу. Когда проезжали по пшенице, Жене становилось не по себе, словно колеса давили живое. Машины шли колонной и довольно часто останавлива­лись — значит, застревал кто-нибудь впереди.

Водители вылезали из кабин и собирались возле бук­сующей машины. Беззлобно посмеивались, переругива­лись, но без скандала, помня, такое может случиться с каждым. Потом кто-нибудь наиболее горячий, нетерпе­ливый требовал руль, лез в кабину, остервенело газовал, раскачивал машину вперед, назад, рывками, оглядывал­ся, вертелся, как сорока на колу, и наконец выводил дрожащую от напряжения машину на твердую дорогу. Вылезая из кабины, победно хмурился и бросал что-ни­будь вроде:

— Порожняком застрял, а как с зерном поедешь?

— Ладно, валяй, ученый!— безобидно отмахивался неудачник, расценивая помощь, как личное для него профессиональное оскорбление.

Женин водитель тоже выходил из машины, сердито предупреждая:

— А ты не высовывайся! Знаешь, какой народ шо­ферня? Хоть бы соляркой нос намазала, а то сидишь тут такая симпампонистая!