– Там назревает какой-то заговор, я это чувствую, но не могу понять, что случилось, – сказал Ка. – Расскажи мне.

Выключилось электричество. Пока Ипек стояла не двигаясь, Ка захотел ее обнять, но его охватил страх, что он вернется в Германию один; он не шелохнулся.

– Ты не сможешь писать стихи в этой темноте, – проговорила Ипек. – Пойдем.

– Что мне сделать, чтобы ты меня полюбила?

– Будь собой, – сказала Ипек, встала и вышла из комнаты.

Ка был так счастлив, что сидит в этой комнате, что с трудом поднялся. На какое-то время он присел в холодном помещении перед кухней и там, в дрожащем свете свечи, записал в зеленую тетрадь сложившееся в его голове стихотворение под названием «Коробка из-под шоколада».

Когда он встал, то оказался за спиной Ипек, и, едва он сделал порывистое движение, чтобы обнять ее и зарыться лицом в ее волосы, внезапно в голове у него все перемешалось, будто он окунулся в темноту.

В свете свечи, горевшей на кухне, Ка увидел обнявшихся Ипек и Кадифе. Они обхватили друг друга за шею и прижимались друг к другу, как влюбленные.

– Отец попросил, чтобы я за вами присмотрела, – сказала Кадифе.

– Хорошо, дорогая.

– Он не написал стихотворение?

– Написал, – отозвался Ка, выступая из темноты. – Но сейчас я бы хотел к вам присоединиться.

На кухне, куда он вошел при дрожащем свете свечи, он никого не увидел. Налив в стакан ракы, он залпом выпил, не разбавляя водой. Когда из глаз полились слезы, он торопливо налил себе стакан воды.

Выйдя из кухни, он вдруг обнаружил себя в кромешной тьме. Увидев обеденный стол, освещенный одной свечкой, он подошел к нему. Огромные тени на стенках повернулись к Ка вместе с сидевшими за столом людьми.

– Вы смогли написать стихотворение? – спросил Тургут-бей. До этого, помолчав несколько секунд, он хотел сделать вид, что не обращает на Ка внимания.

– Да.

– Поздравляю. – Он вручил Ка стакан и наполнил его ракы. – О чем?

– С кем бы здесь я ни встретился, ни поговорил, я признаю его правоту. А сейчас у меня в душе тот страх, что в Германии бродит по улицам.

– Я вас очень хорошо понимаю, – проговорила Ханде со знающим видом.

Ка благодарно ей улыбнулся. Ему захотелось сказать: «Не открывай голову, милая».

– Раз уж вы сказали, что поверили в Аллаха рядом с шейхом, так как вы верите всякому, с кем бы ни встретились, я хочу это поправить. Глубокочтимый шейх не является представителем Аллаха в Карсе! – произнес Тургут-бей.

– А кто представляет здесь Аллаха? – грубо спросила Ханде.

Однако Тургут-бей не рассердился на нее. Он был упрямец и спорщик, но у него было слишком доброе сердце. Ка почувствовал, насколько Тургут-бея беспокоит то, что его дочери несчастны, и настолько он боится, что привычный ему мир обрушится и будет утрачен. Это беспокойство не было связано с политикой, это было беспокойство человека, который может потерять свое место во главе стола, человека, единственным развлечением в жизни которого были ежевечерние споры с дочерьми и гостями о политике и о том, существует Аллах или нет.

Дали свет, в комнате внезапно стало светло. В городе так привыкли к тому, что свет неожиданно выключается и включается, что, когда он загорелся, не раздалось радостных криков, как бывало в детские годы Ка в Стамбуле, никто не волновался и не говорил: «Ну-ка, глянь, не испортилась ли стиральная машина» или «Свечи я задую», люди вели себя так, будто ничего не произошло. Тургут-бей включил телевизор и опять начал переключать пультом один канал за другим. Ка прошептал девушкам, что Карс – сверхъестественно тихое место.

– Это потому, что мы боимся здесь даже собственного голоса, – сказала Ханде.

– Это безмолвие снега, – сказала Ипек.

Все, охваченные ощущением поражения, долгое время смотрели в телевизор, где медленно переключались каналы. Когда они с Ипек под столом взялись за руки, Ка подумал о том, что смог бы счастливо провести здесь всю свою жизнь, дремать днем на какой-нибудь незначительной работе, а по вечерам смотреть телевизор, соединенный с антенной-тарелкой, и держаться за руки с этой женщиной.

15

У каждого из нас есть чтото, чего мы хотим больше всего в жизни

В Национальном театре

Когда Ка бежал под снегом, чтобы принять участие в представлении в Национальном театре, словно в одиночку шел в бой, его сердце бешено колотилось. Это было ровно через семь минут после того, как он подумал, что сможет провести в Карсе с Ипек всю жизнь и быть счастливым. В эти семь минут события развивались очень быстро, что, в общем-то, вполне понятно.