Ипек сказала мне, что никогда не сможет забыть лицо Фазыла, которого увидела у двери в кухню. Его взгляд говорил о том, что случилась беда, и еще в нем читалось, что Фазыл воспринимает Ипек как члена семьи, очень близкого человека, чего раньше Ипек никогда не замечала.

– Убили Ладживерта и Ханде! – сказал Фазыл. Он выпил полстакана воды, который дала ему Захиде. – Только Ладживерт мог уговорить Кадифе не снимать платок.

В этот момент Ипек стояла и смотрела не двигаясь, а Фазыл заплакал. Он сказал, что пошел, повинуясь внутреннему зову, туда, где прятались Ладживерт и Ханде, и, когда увидел взвод солдат, понял, что нападение было устроено по доносу. Если бы не было доноса, солдат не было бы так много. Нет, они не могли следить за ним, потому что, когда Фазыл туда пришел, все уже произошло. Фазыл сказал, что в свете военных прожекторов, вместе с детьми, пришедшими из соседних домов, видел труп Ладживерта.

– Я могу здесь остаться? – спросил он, закончив свой рассказ. – Я не хочу никуда уходить.

Ипек дала стакан и ему. Она поискала открывашку, машинально выдвигая и задвигая совершенно не те ящики. Она вспомнила, как Ладживерт выглядел в первый раз, когда она его увидела, вспомнила, что положила в чемодан блузку в цветочек, которую надела в тот день. Она впустила Фазыла и усадила его на стул рядом с кухонной дверью, на который во вторник вечером под всеобщими взглядами сел опьяневший Ка, чтобы записать стихотворение. А потом, остановившись на какой-то момент, она, словно внезапно заболев, стала чувствовать боль, которая распространялась, словно яд: пока Фазыл беззвучно смотрел на Кадифе на экране, Ипек протянула стакан кока-колы сначала ему, а потом отцу. Она наблюдала за всем этим как будто со стороны, как в камеру.

Она прошла в свою комнату. Постояла минуту в темноте.

Забрала сумку Ка. Вышла на улицу. На улице было холодно. Она сказала сотруднику управления в штатском, который ожидал ее в военной машине перед дверью, что не уедет из города.

– Мы должны были забрать вас и доставить к поезду, – сказал сотрудник.

– Я передумала, я не еду, благодарю вас. Пожалуйста, передайте эту сумку Ка-бею.

Вернувшись в дом, она села рядом с Тургут-беем, и они сразу услышали шум отъезжавшей военной машины.

– Я их отправила, – сказала Ипек отцу. – Я не еду.

Тургут-бей обнял ее. Некоторое время они смотрели на экран, ничего не понимая. Первое действие уже подходило к концу, когда Ипек сказала:

– Пойдем к Кадифе! Мне нужно кое о чем ей рассказать.

43

Женщины убивают себя из гордости

Последний акт

Сунай в последний момент изменил название своей пьесы, источником вдохновения которой послужила не только «Испанская трагедия» Томаса Кида, но и многие другие произведения, на «Трагедию в Карсе» и успел вставить это новое название в постоянно повторяющиеся анонсы телетрансляции только за полчаса до ее начала. Зрители, частью привезенные на автобусах под контролем военных, частью же бывшие либо людьми, которые верили в объявления по телевизору и в прочность власти военных, либо любопытными, которые любой ценой желали своими глазами увидеть, что произойдет (потому что в городе ходили разговоры о том, что «прямая» трансляция на самом деле будет передаваться в записи, а запись прибыла из Америки), либо служащими, большинство из которых пришли сюда вынужденно (на этот раз они не привели свои семьи), об этом новом названии не знали. А если бы они даже и знали, им вообще было бы трудно установить связь между названием и содержанием пьесы, которую они, как и весь город, смотрели, ничего не понимая.

Трудно кратко изложить главную идею первой половины «Трагедии в Карсе», которую я отыскал в видеоархиве телеканала «Серхат» спустя четыре года после ее первой и последней постановки. Речь шла о том, что в «отсталом, бедном и глупом» городке была кровная вражда, но почему люди начали убивать друг друга и что они не поделили, не рассказывалось, и об этом не спрашивали ни убийцы, ни те, кто умирал как мухи. Один Сунай гневался, что народ предается такой отсталости, как кровная вражда, обсуждал эту тему со своей женой и искал понимания у второй, молодой женщины (Кадифе). Сунай играл богатого и просвещенного представителя власти, но танцевал с бедняками, обменивался с ними шутками, мудро спорил о смысле жизни и играл им сцены из Шекспира, Виктора Гюго и Брехта, создавая своеобразную атмосферу спектакля в спектакле. К тому же нравоучительные и краткие сцены на такие темы, как дорожное движение в городе, вежливость за столом, свойства турок и мусульман, от которых они не могут отказаться, увлечение Французской революцией, польза прививок, презервативов и ракы, танец живота богатой проститутки, то, что шампунь и косметика – не что иное, как подкрашенная вода, были разбросаны тут и там по пьесе в естественном беспорядке.