Читаем Смертницы полностью

Она хватает меня за руку и так сильно сжимает ее, что кажется, сейчас треснут кости. На чердаке зажегся свет.

Мы съеживаемся, не смея шевельнуться. Достаточно слабого скрипа, упавшего с крыши снега – и они узнают, где мы. Мне кажется, что мое сердце бьется так сильно, что этот стук проникает сквозь крышу и потолок и слышен на чердаке.

Вдруг кто-то открывает окно. Проходит некоторое время. Что видит этот человек, выглядывая наружу? Остатки следов? Улику, которую случайно оставила Алена, когда пыталась смести следы одеялами? Окно снова захлопывается. Я с облегчением всхлипываю, но пальцы Алены снова впиваются мне в руку. Она хочет предостеречь меня.

Возможно, он не ушел. Может быть, прислушивается.

Мы слышим звук удара и следом за ним вопль, который не заглушает даже закрытое окно. В этом вопле слышна такая мучительная боль, что меня бросает в пот и дрожь. Мужчина кричит по-английски:

– Где они? Их должно быть шесть! Шесть шлюх.

Они ищут пропавших.

Мамаша рыдает, умоляет его о пощаде. Она ведь и вправду не знает.

Еще удар.

Мне кажется, что крики Мамаши проникают прямо в мозг. Я затыкаю уши руками и прижимаюсь лицом к ледяной кровле. Я не могу это слушать, но у меня нет выбора. Похоже, этому не будет конца. Удары сменяются криками, и кажется, так будет до рассвета, когда нас найдут здесь, примерзших к крыше. Я закрываю глаза, борясь с приступом тошноты. «Ничего не вижу, ничего не слышу». Я напеваю про себя эти строчки, прогоняя мысли о продолжающейся внизу пытке. «Ничего не вижу, ничего не слышу».

Когда крики наконец стихают, я уже не ощущаю рук, а зубы стучат от холода. Я поднимаю голову и чувствую ледяные слезы на щеках.

– Они уходят, – шепчет Алена.

До нас доносятся скрип входной двери и шаги на крыльце. С крыши нам видно, что они идут к машине. Теперь это не просто размытые силуэты; из окон дома льется свет, и мы видим, что это двое мужчин в темных одеждах. Один из них останавливается, и свет фонаря падает на его короткие светлые волосы. Он оборачивается к дому, и взгляд его скользит вверх, к крыше. У меня замирает сердце при мысли, что он видит нас. Но свет бьет ему в глаза, и мы остаемся в тени.

Они садятся в машину и уезжают.

Мы еще долго не двигаемся. Лунный свет льется с неба ледяным сиянием. Ночь такая тихая, что я слышу собственный пульс, слышу, как стучат мои зубы. Наконец Алена пошевелилась.

– Нет, – шепчу я. – Что, если они еще там? Что, если наблюдают?

– Мы не можем оставаться всю ночь на крыше. Окоченеем.

– Подожди еще немножко. Алена, пожалуйста!

Но она уже скользит вниз по крыше, подбираясь к чердачному окну. Мне страшно оставаться одной, и ничего не остается, кроме как следовать за ней. Когда я заползаю обратно на чердак, Алена уже спускается по веревочной лестнице.

Мне хочется крикнуть: «Пожалуйста, подожди меня!» – но я боюсь нарушить тишину. Я тоже спускаюсь по лестнице и спешу за Аленой в коридор.

Она остановилась как вкопанная на лестничной площадке, уставившись вниз. Только оказавшись рядом с ней, я вижу причину ее ужаса.

На ступеньках лежит мертвая Катя. Ее кровь темным водопадом стекает вниз, и кажется, будто она ныряет в этот омут.

– Не заглядывай в спальню, – говорит Алена. – Они все мертвы. – Ее голос лишен всякого выражения. Не человеческий, а какой-то механический, холодный и чужой. Я не знаю такую Алену, и она пугает меня.

Она спускается вниз по лестнице, обходя кровь, обходя безжизненное тело. Следуя за ней, я не могу оторвать взгляд от Кати. Я вижу, где, разорвав со спины футболку – ту самую, которую она всегда надевала на ночь, – в ее тело вошла пуля. На ней рисунок из желтых ромашек и надпись: «Будь счастлива». «Эх, Катя! – думаю я. – Ты уже никогда не будешь счастлива». Под лестницей, куда стекла кровь, я вижу отпечатки огромных подошв и кровавые следы, которые тянутся к входной двери.

Только тогда я замечаю, что дверь приоткрыта.

Первая мысль – бежать. Прочь из этого дома, бежать прямо в лес. Это наше спасение, наш шанс обрести свободу.

Но Алена не торопится. Вместо того чтобы бежать, она направляется в столовую.

– Куда ты? – шепчу я.

Она не отвечает, но идет дальше, на кухню.

– Алена! – канючу я, семеня за ней. – Бежим прямо сейчас, а то… – Я замираю в дверях и зажимаю рот рукой – мне кажется, что меня сейчас вырвет. Кровью забрызганы все стены, холодильник. Это кровь Мамаши. Она сидит за кухонным столом, и окровавленные обрубки ее рук вытянуты вперед. Ее глаза открыты, и мне почему-то кажется, что она может увидеть нас, но, конечно же, это не так.

Алена проходит мимо нее, через кухню, в дальнюю спальню.

Я так отчаянно хочу убежать, что готова бежать одна, без Алены. Пусть остается здесь, повинуясь своей непонятной безумной идее. Но она идет вперед так решительно, что я невольно плетусь следом в спальню Мамаши, которая прежде всегда была закрыта.

Я впервые в этой комнате и с изумлением смотрю на огромную постель с атласными простынями, на комод, застланный кружевной салфеткой, на выложенные рядком серебряные расчески. Алена направляется прямиком к комоду, открывает ящики и роется в них.