Читаем Смерть инквизитора полностью

12 марта 1782 года дон Саверио Симонетти, советник королевства, в шестнадцать с половиной часов прибыл в здание Се. Трибунала и, пользуясь своими полномочиями, обошел оное здание, при сем опечатав именем короля не только апартаменты и все основные помещения, но тоже и кассу и казенное имущество Трибунала. Вместе с тем он опечатал письменные архивы и после того, как составил опись находившегося в здании серебра и мебели, завершил наконец свою миссию объявлением преступникам, заключенным там, их непременное освобождение через несколько дней.

Следующий этап правительство обставило более торжественно. 27 марта маркиз Доменико Караччоло, вице-король Сицилии, подъехал к зданию инквизиции в точности так же, с такою же свитою, с какой обычно направлялся в королевские капеллы. В свите были военные и гражданские чины и даже архиепископ Падермский монсеньор Сансеверино. Непосредственно в зале инквизиторов государственный секретарь Джузеппе Гаргано огласил декрет об упразднении священного трибунала. Вице-король был взволнован до слез: `a vous dire vrai, mon cher ami, je me suis attendri, et j'ai pleur'e [36].

Этим другом был д’Аламбер, в июне того же года опубликовавший в «Меркюр де Франс» письмо, в котором Караччоло с гордым волнением сообщал об упразднении инквизиции в Сицилии.

После чтения указа, продолжает автор воспоминаний, все мы потешились, сопровождая особу государя при обходе здания — помещение за помещением — и при осмотре тюрьмы, под потехой надо понимать удовлетворенное наконец-то любопытство, ибо чувства дона Франческо Марии Эмануэле-и-Гаэтани, маркиза Виллабьянки, были прямо противоположны чувствам дона Доменико Караччоло. Недаром он начал свои мемуары с предупреждения потомкам, дабы нимало не краснели, если откроют, что кто-либо из их благородного дома был фамильяром священного трибунала; собственное же свое сожаление и горечь он выразил в следующем двустишии:

Кресты, прощайте, и мечи, и ветви!

Отныне вы ничто; увы, прощайте!

Зеленые на лиловом поле кресты в форме лилий были отличительным знаком фамильяров; меч, перевитый ветвями оливы и надписью Exurge, Domine, et judica causam tuam [37], был гербом священного трибунала. И этот герб вице-король приказал немедленно сбить с фасада палаццо Стери.

Нетерпение Караччоло (одного из просвещенных умов нынешнего столетия, — ехидничает Виллабьянка, а таким Караччоло и был в действительности) уничтожить эмблемы и символы института, само существование которого являлось оскорблением человеческому разуму и праву, распространилось даже на старинную картину, висевшую в одной из внутренних комнат здания, и как скоро увидел он, что это портрет старого испанского инквизитора в минуту, когда его убивает преступник ударом железных кандалов по голове, в кои лиходей закован был, отвечая в его присутствии на вопросы, то приказал не мешкая отправить сию мазню в огонь.

Виллабьянка осудил его (в мемуарах, обращенных, разумеется, к потомкам): всегдашнее неаполитанское мальчишество, подчеркнул он, ребяческая выходка, озорство — весьма типичное для него как неаполитанца, ибо неаполитанский народ всегда был о сколь враждебен против Св. Трибунала!