Читаем Смерч войны полностью

Во время холокоста погибло около 77 000 французских евреев. Это примерно двадцать процентов еврейского населения Франции, в пропорциональном отношении меньше, чем в таких странах, как Бельгия — 24 000 (40 процентов), и Нидерланды — 102 000 (75 процентов)[142]. И дело тут не в какой-то особой позиции французских властей, а скорее в способности самих евреев укрываться в преимущественно сельской стране. Деревенские жители редко сообщали о новых поселенцах. Простые французы проявляли участие: учителя подделывали документы для евреев; студенты-неевреи в знак протеста нашивали желтые звезды; католические священники прятали у себя евреев, невзирая на тесные связи между церковью и государственным режимом «Виши».

Среди французов были и коллаборационисты, охотно обедавшие с немцами в ресторанах типа «Максим» или «Ла тур д'аржан», и борцы отрядов Сопротивления. Около 30000 были расстреляны как заложники и «резистанты»; 60000 французов-неевреев оказались в концлагерях. И все же большинство французов старалось вести обычный образ жизни. Триста—четыреста тысяч французских граждан вступили в различные немецкие военные организации и фашистские движения — значительное число, но лишь один процент сорокамиллионного населения (на 1945 год). «Да здравствует постыдный мир», — говорил с горечью Жан Кокто. Как бы то ни было, Германия в 1941 году могла держать Францию в узде с помощью всего лишь 30 000 солдат[143]. За первые восемнадцать месяцев оккупации французы в Париже преднамеренно не убили ни одного немецкого солдата и провели единственную патриотическую демонстрацию, участники которой — около ста человек — были арестованы. Все функционировало, все учреждения и заведения работали, кроме национального собрания. В здании, которое оно занимало, разместились офисы германской администрации, и на нем красовался нацистский стяг.

«Я принимал политиков, городских советников, префектов, государственных чиновников, — докладывал Абец в Берлин в июне 1940 года. — Из пятидесяти сановников сорок девять добивались каких-нибудь позволений или талонов на бензин, и только один говорил о Франции»[144]. Когда французские интеллектуалы обсуждали оккупацию, они ограничивались пустыми разговорами. «Как вы поступите, если молодой немецкий солдат вежливо попросит вас указать дорогу?» — спрашивал, например, Жан Поль Сартр. Случались, конечно, символические мини-акты сопротивления: кто-то окрасил хвост собаки в цвет французского триколора; в декабре 1940 года арестовали книготорговца за то, что он поставил портреты Петена и Лаваля среди томов «Отверженные»[145]. Но в большинстве своем французы были поглощены текущими материальными интересами, ненавидели оккупацию, однако ничего не делали для того, чтобы ускорить ее конец. Это-то как раз и нужно было немцам.

Филипп Петен своей личностью во многом способствовал тому, чтобы придать правительству «Виши» некоторую пристойность. Самый странный француз XX века, Петен, всегда презиравший политиков, в 1940 году сам решил стать таковым. Его личная трагедия (и трагедия Франции) состоит в том, что он сделал свое грозное имя «героя Вердена» заложником изменчивой политической ситуации, которую он был не способен не только контролировать, но и понимать. Петен родился в крестьянской семье и всего достиг благодаря природным талантам. Пятидесятивосьмилетний полковник собирался уйти в отставку, но началась Первая мировая война, и в шестьдесят два года он уже был главнокомандующим и маршалом Франции. Он возглавлял оборону Вердена лишь первые два месяца из десяти (ожесточенные бои шли с февраля до декабря 1916 года), но его имя стало синонимом величайшей победы Франции, хотя ее и можно считать пирровой, поскольку она досталась ценой страшных потерь.

Если бы восьмидесятилетний Петен и не был слишком стар для исполнения миссии по защите Франции — он все забывал, плохо слышал и часто засыпал, — у него не имелось политических качеств для такой деятельности. 17 июня 1940 года — накануне капитуляции Франции — Петен умудрился совершить сразу три грубейшие ошибки. Он подверг противозаконному аресту политика-патриота Жоржа Манделл (вскоре освобожденного), назначил коллаборациониста Пьера Лаваля министром иностранных дел (позднее был снят с поста) и по радио приказал войскам сложить оружие в разгар наступления, ослабив тем самым позиции на переговорах о перемирии.