Читаем Смерч войны полностью

«Мы были навьючены по макушку гранатами, бомбами Гаммона, гибкими торпедами «бангалор», двухдюймовыми минометными снарядами, оружием и флягами. Наши лица и руки были вымазаны углем, камуфляжные сетки на касках мы перевязали пеньковым тряпьем и все свободные места в нашей сбруе заполнили сигаретами и пластичной взрывчаткой».

После захвата береговых плацдармов войскам, прежде всего американской 3-й армии Паттона и канадской 1-й армии генерал-лейтенанта Генри Крерара, предстояло выдвинуться в глубь Нормандии. По плану 21-я группа армий должна была овладеть территорией от Луары до Сены, взять Шербур и Брест, освободить всю Францию и вторгнуться в Германию. Операция осуществлялась при убийственной воздушной поддержке, которую координировал заместитель Эйзенхауэра, главный маршал авиации сэр Артур Теддер. Бесспорное господство в воздухе стало одним из ключевых факторов достижения победы. В день «Д» люфтваффе совершили 309 самолетовылетов, а союзная авиация — 13 668. «Перед нами происходило что-то невероятное, — вспоминал капитан-лейтенанте крейсера «Глазго» Кромуэлл Ллойд-Дейвис. — Ла-Манш напоминал площадь Пиккадилли — так много в море скопилось кораблей, и нас удивляло, что немцы ничего не знают об этом. Но за все время мы не видели ни одного немецкого самолета»[1124]. Действительно, до пляжей смогло добраться лишь около дюжины немецких истребителей-бомбардировщиков, и они едва успели провести по одной атаке, как их заставили ретироваться. Аналогичным образом практически не представлял угрозы вторжению и военно-морской флот Германии, чего вряд ли можно было бы избежать до 24 мая 1943 года, когда Дёниц вывел подводные лодки из атлантических портов. Ко дню «Д» кригсмарине уже были не способны серьезно помешать вторжению морской армады. Немецкие субмарины ни разу не напали на союзные суда, а надводные немецкие корабли в это время охраняли Па-де-Кале. 4 июля из Бреста вышли четыре немецких эсминца, но их либо потопили, либо вынудили вернуться обратно. Флот британской метрополии закрыл все пути кораблям из скандинавских и балтийских портов. Операцией «Бравадо» был заминирован Кильский канал[1125]. Через дымовую завесу союзников как-то из Гавра прорвались три немецких торпедных катера под командованием лейтенанта Генриха Хоффмана. Они выпустили восемнадцать торпед и потопили норвежский эскортный эсминец.

Серьезным препятствием была нехватка десантных судов. Их оказалось настолько мало, что операцию «Энвил», вторжение на юге Франции, намечавшееся одновременно с высадкой в Нормандии, пришлось перенести на 15 августа: к этому времени немцы уже в значительной мере вывели оттуда свои войска. Напрашивается вопрос: почему Федеральная морская комиссия Соединенных Штатов, менее чем за неделю построившая транспортный корабль «Либерти» водоизмещением 10 500 тонн (всего было спущено на воду 2700), не удосужилась подготовить к высадке достаточное количество базовых деревянных десятитонных плавучих средств? Маршалл предположил заговор военных моряков в департаменте судостроения. В конечном итоге высадка в Нормандии была обеспечена необходимым количеством десантных судов. Правда, сделать это удалось за счет отказа от отвлекающей операции, которая была бы стратегически полезна в начале июня, но к середине августа во многом потеряла свою актуальность[1126].

Метеорология в сороковых годах находилась еще в зачаточном состоянии, погода в Ла-Манше была непредсказуемой, и Эйзенхауэр перенес начало вторжения с понедельника, 5 июня, на вторник, 6 июня, прислушавшись к совету своего главного синоптика, двадцатидевятилетнего Джеймса Стагга, сугубо гражданского человека. Ему в спешном порядке было присвоено звание полковника авиации, с тем чтобы он мог на равных разговаривать со старшими офицерами. Облачность и сильный ветер могли сорвать важнейшую воздушную часть операции. Позднее Стагг вспоминал: моряки хотели, чтобы была хорошая видимость для обстрела береговой обороны и ветер не более трех или четырех баллов, летчикам требовалась особая облачность на определенной высоте. «Когда я попытался учесть все эти пожелания, то понял, что им придется ждать сто двадцать — сто пятьдесят лет», — съехидничал Стагг[1127].