Читаем Смерч войны полностью

Но даже если бы Манштейн пробился до Сталинграда, то еще неизвестно, освободил бы он Паулюса. Только один раз Паулюс получил за день 180 тонн груза, три недели к нему поступало ежедневно только 120 тонн, а после Рождества снабжение сократилось до 60 тонн[795]. Можно представить, какое разочарование испытали голодные немецкие солдаты, открыв сброшенный на парашюте контейнер и обнаружив в нем килограмм молотого перца и коробку презервативов[796]. После того как русские завладели в Рождество аэродромами у станиц Морозовская и Тацинская на Дону, воздушные пути снабжения 6-й армии еще больше удлинились, сократилось количество ежедневных полетов.

Первый немец умер от голода в Kessel (котле) 21 декабря. Уже в начале декабря солдатам выдавали в день по двести граммов хлеба, после Рождества его стали давать еще меньше. В рацион входил также водянистый суп, в который, как вспоминал полковник Х.Р. Динглер, немцы «добавляли кости погибших лошадей, выкопанные из земли». Из-за нехватки топлива танки шли за пехотой, и «когда русские прорывались — а позднее они это делали постоянно, — то любые контратаки теряли темп»[797]. Армия Паулюса слабела и вряд ли смогла бы преодолеть двадцать миль, если бы даже Гот и смог пробиться к ней на помощь.

Солдаты завшивели, так как из-за холода невозможно было помыться. Дороги были усеяны трупами лошадей. Часовые засыпали на посту и не могли проснуться. Интендантство берегло бензин для прорыва, и не было топлива для того, чтобы превратить лежавший вокруг в изобилии снег в дефицитную воду. Хлеб замерзал, и его называли Eisbrot (хлебный лед). «Солдаты были слишком слабы, чтобы рыть окопы и огневые позиции, — писал историк об участи войск 6-й армии в Kessel в Рождество 1942 года. — Если их выбивали с прежних позиций, то они просто ложились на землю за наспех сделанными из снега «парапетами», онемевшие от холода и ожидания смерти. Получить ранение считалось большой удачей, хотя у изможденных товарищей не хватало сил для того, чтобы поднять раненого на носилки, а у медиков не было анестетиков, кроме преднамеренного обмораживания оперируемых конечностей»[798].

На аэродроме Питомник наблюдались жуткие сцены, когда за ранеными и нуждавшимися в помощи солдатами и офицерами прилетали «юнкерсы». Людей, прорывавшихся к самолетам без документов, расстреливали на месте. В двух случаях солдаты ухватились за хвостовые колеса и вскоре разбились. Хваленая самодисциплина вермахта потерпела полный крах на Питомнике, и отчаянное желание сбежать из ада победило эту прославленную тевтонскую добродетель. Однажды из самолета в целях безопасности (взлетная полоса была изрыта русскими снарядами) пришлось вывести двадцать человек. О том, что случилось потом, рассказал лейтенант Дитер:

«Поднялся дикий гам. Все закричали, кто-то доказывал, что он летит по приказу штаба армии, кто-то утверждал, что он из СС и везет важные партийные бумаги; другие ссылались на семейные проблемы, детей, раненных во время воздушных налетов, и так далее. Сохраняли молчание только раненые, лежавшие на носилках, но их лица тоже выражали ужас».

Молчание раненых было понятно. Их носилки поставили слишком далеко от печей лачуг-времянок по периметру аэродрома, и они уже замерзли.

На Рождество немцев наконец вышибли с Тракторного завода, а из главного административного здания завода «Красный Октябрь» их выбивали при помощи 122-мм гаубицы, которую штурмовая группа из дивизии генерал-лейтенанта В.П. Соколова пронесла на территорию по частям. После нескольких выстрелов прямой наводкой «немецкий гарнизон на заводе перестал существовать». На следующий день Паулюс получил лишь семьдесят тонн грузов, менее десяти процентов поставок, необходимых для выживания. Вильгельм Гофман из 267-го полка 94-й пехотной дивизии успел оставить в дневнике последнюю запись: «Лошадей уже всех съели. Я готов съесть кошку — говорят, у нее мясо тоже вкусное. Солдаты стали похожи на мертвецов или на обезумевших людей, ищущих, что бы сунуть в рот. Они уже не прячутся от снарядов русских, нет сил ходить, сгибаться и прятаться. Будь проклята эта война…»[800]. Тогда же Динглер и его товарищи начали задумываться над тем, что им делать, если станет еще хуже: «Мы говорили о плене. Мы даже говорили о самоубийстве. Мы говорили и о том, что надо держаться до последней пули… Нам никто ничего не навязывал. Каждый сам решал, как ему поступить»[801].