Читаем Служанка и виконт полностью

— Каковыми они явно не являются, — добавил Николя, — но все же их положение придает им величие.

— Да ну? — расхохоталась Бертранда. — Не очень-то ого величия мы видим, когда выносим ночные горшки.

Острота Бертранды вызвала целый поток шуток о том, какое аристократическое величие видит Мари-Лор во время своих ночных посещений виконта. Эти шутки всегда сопровождались взрывами смеха. Девушка, как обычно, краснела и помалкивала, хотя ей это уже начинало надоедать.

И в то же время, думая о мелочности Горгоны, ребячестве месье Юбера, злобных разглагольствованиях герцога, она находила, что слуги описывали своих хозяев удивительно точно. Как можно не испытывать презрения к взрослым людям, таким испорченным и пустым?

Однако, словно по молчаливому согласию, слуги вели себя относительно благосклонно по отношению к виконту. Он хотя бы не забывал говорить «пожалуйста» и «спасибо», словно допуская, как объяснила Луиза, что и у других могут быть чувства.

«А теперь, — думала Мари-Лор, — я сама оскорбила его».

Впрочем, могло ли его интересовать, что думает о нем судомойка?..

Но Жозеф действительно несколько следующих ночей казался более холодным и неприступным, сразу же перестал говорить об Америке, а начал рассказывать длинную серию эротических «историй. Забавные, довольно злые истории, в которых любовник мог полностью уничтожить чувство собственного достоинства своего партнера.

Эти истории он не рассказывал, а предпочитал разыгрывать их, как в театре. Мари-Лор восхищалась его актерским искусством. «Да, — скромно признался он, может быть, с излишней скромностью, — любительские спектакли были в Версале в моде. Меня даже пригласили исполнять мужскую роль в одном из них, где королева играла героиню!»

Жеманничая и кривляясь, он умел выглядеть утомленным, смешным и одновременно потрясающе красивым — его черные глаза горели на подвижном лице, от света свечи казавшемся бледным, как рисовая пудра.

Но даже смеясь, Мари-Лор удивлялась, зачем виконту нужно выставлять себя в таком невыгодном свете. Как будто он хотел наказать себя и ее тоже, делая ее свидетельницей этого.

Или, может быть, смысл скрывался в прологе, предварявшем каждую сценку. Он не переставал подчеркивать, что каждая женщина, соблазненная им, была необыкновенной красавицей, находившейся в счастливом браке, или известной куртизанкой, — «что, как вы понимаете, означает одно и то же» — женщину высокого положения в обществе: «Выше моего, если это было возможно. Я горжусь тем, что никогда не соблазнял женщин, чье происхождение было ниже моего».

Он повторял эти слова, словно они представляли собой принцип истинного эгалитаризма (Эгалитаризм (от французского слова «ревность») — концепция всеобщей уравнительности как принципа организации общественной жизни. Приверженцы эгалитаризма — Ж. Ж. Руссо, якобинцы.). Эгалитаризм — вульгарное извращение принципа социального равенства. И она думала, что в какой-то степени так и было. Но все равно эти слова ранили ее.

«Да! Да! — хотелось ей закричать. — Да, я понимаю, месье! Вам не надо это повторять. Ибо вы объяснили четко и ясно, что никогда не опуститесь до того, чтобы дотронуться до такой, как я. Или если бы сделали это, а вы сделали, как вы знаете, даже если забыли, что дотрагивались до меня, — это было только ради моей защиты. Ваши объятия, ваши поцелуи были лишь театральным представлением. И никакой страсти с вашей стороны, а всего лишь великодушие; милость, которую любой либеральный аристократ может оказать простому человеку. Не что другое, как минутное благородство, „положение обязывает“. Всего лишь милость».

Мари-Лор начинала думать, что эти ночные посещения не стоят тех страданий, которые причиняют ей. Она могла бы рискнуть отделаться от герцога или графа Юбера (да и они наверняка уже забыли о своих похотливых намерениях). Но как раз тогда, когда девушка решила, что больше не вынесет этого, Жозеф оборвал свои эротические истории так же неожиданно, как и начал.

— Я был ужасно груб, — сказал он однажды ночью, — новостью завладел разговором, не оставляя вам возможности сказать о себе. И кроме того, я устал слушать самого себя.

Она не могла рассказать ничего интересного. Ее жизнь? Но он уже видел убожество и однообразие жизни там, в Монпелье. Дни, проводимые в книжной лавке, обеды с Жилем и папа. И с мамой, конечно, когда она была жива.

— Вы видели своих родителей каждый день?

— Но как могло быть иначе, не правда ли? Вы знаете, какой маленький у нас дом… был. В нем едва хватало места для книг, не говоря уже о людях. Мы, дети, вечно путались под ногами, мешая родителям. И еще хуже, иногда… — Она невольно улыбнулась. — О Боже, я чуть не забыла. Понимаете, был такой период, когда Жиль и Огюстен увлекались научными экспериментами. И они проделывали их в нашей кухне. Кухарка Риго выгнала их со своей территории, но папа считал, что следует поощрять любознательность и умственное развитие детей, а мама доверяла мудрости отца, скрываемой под внешней эксцентричностью…