Читаем Слушай, тюрьма! полностью

Да, христианство - не позиция, потому что это - вера, которая соединяет со Христом. Да, христианство - не моральный кодекс, не диссидентство, не свод нравственных императивов и не мировоззрение. Это иная жизнь, жизнь веры. Это - бытие сердца и ума, бытие внутреннего человека в ином, невидимом мире, когда внешний человек пребывает еще в пространстве и времени, то есть в видимом мире. Потому-то Господь и говорит, что Его учеником может стать только тот, кто захочет отрешиться от себя и от своего, от того, что он имеет в этом мире. Отрешиться, чтобы войти в непостижимое, в невидимый Океан, в нем размещен наш маленький мир, крупица, песчинка, трепещущая в Божественной деснице.

Душа скитается по мракам бездн, пребывая в "духовном космосе" в неведомой полноте бытия, независимо от того, знает ли ум о жизни души или пока не знает... Да и можно ли определить это словами? Есть ли на языке этого мира понятия, которыми мы могли бы описать этот Океан?

Перед лицом зверя, в аду, в печи, отдавая все, что у тебя есть, отдавая себя, свое, отрешаясь от всего, что ты любил и любишь, ты подходишь к огнедышащему Океану. Кто близ Меня, тот близ огня...

Вера есть уверенность в невидимом и осуществление ожидаемого (Евр. 11, 1). "Что-то есть", - чаще всего говорят мечтательно о вере те, кто размышляет: а не войти ли им в христианство? Что-то у кого-то было. Кто-то что-то знает. Не уверенность в невидимом. А предположение о возможности невидимого. Сны и черные кошки, вертящиеся блюдца и прочие чудеса. Сколько пройдет времени, пока ум, сознание (не душа, душа это знает), обретет уверенность и невидимом.

Уже в первые дни в тюремном аду я начала с особым упорством "выпрашивать Царство". Я уже писала об этом. До тюрьмы у меня не было такой дерзости. Я старалась приблизиться к христианству, к православию, я хотела научиться идти путем, заповеданным нам, православным, Отцами Церкви. О, как темна, как неразумна была моя душа!

"Это нам не по зубам!" - говорил мой духовник, узнав, что я читаю Отцов Церкви. "Сейчас не время преподобных", - говорил мне другой священник, тоже называвшийся моим духовником. "Отцы устарели", - говорил третий, узнав о моем интересе к "Добротолюбию".

Православие устарело. Христианство исчезло. Нам христианство не по зубам.

Теперь я вижу странную, но прочную связь между теми, кто должен жить православием, однако считает, что в настоящий "момент истории" нам не до православия, и теми, кто на деле истребляет православие, уничтожая записанное в книгах Предание, уничтожая Книги, уничто-жая "Надежду", целью которой была проповедь православия. Какая странная связь между ненавидящими Бога и теми, кто считает себя служителями Его!

"Это гордыня, прелесть, это - тщеславие", - шептали вокруг. "Зачем Отцы?!", "Все это устарело", "Мы спасаемся другим - скорбями".

Я думаю, что ни один из тех священников, а они, конечно же, выражали не собственное мнение, они выражали церковное сознание нашего времени, столь определенно заявившие, что нам, православным, православие сегодня "не по зубам", - не знал, что такое православие. Не знали и знать не хотели. По-видимому, их устраивало другое христианство. Однако же путь святых Отцов нашей Церкви и то христианство, суть которого они раскрывают в своих творениях, свидетельствуют о том, что это никому не под силу без благодати Св. Духа. Но благодать, свидетельствуют Отцы, неизменно сопутствует тем, кто настойчиво ищет ее. Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небесный даст Духа Святаго просящим у Него (Лк. 11, 13). Но как же просить Духа Святаго и получить Его, если ты не хочешь идти путем, заповеданным Церковью, считая, что он тебе "не по зубам"?!

"Тщеславие", - говорят священники. "Тщеславие", - говорят те, кто называет себя христианами. Другое время, другое христианство. Без преподобных.

"Дай мне Царство!" - кричу я в тюрьме, позабыв, что мне говорили мои духовники. У меня нет другого пути, у меня нет другого христианства. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам (Мф. 6, 33). Тщеславие. И следователь меня в том же подозревает.

Они правы. Я не спорю. "Дай мне Царство! - кричу я. - Дай мне веру как осуществление ожидаемого! Я хуже всех, я хуже тех, кто осуждает меня, они даже не знают, только Ты знаешь, как я ничтожна и как я мерзка перед Тобой, но дай мне Твое Царство!"

И снова я должна спросить себя: зачем я пишу это? Я борюсь за христианство. "Против кого?" - спросишь ты меня. Против лжехристианства, не побоюсь ответить я тебе, - оно торжествует сегодня в мире, оно может восторжествовать во мне и в тебе. "Тщеславие", - скажет мой следователь и мой обвинитель. Пусть говорит.

Я ищу христианства, я выпрашиваю его у Бога. Уверенность в невидимом начало. Это еще не вера, начало веры. "Конечно, что-то есть". Моя соседка по нарам, узнав, что я верующая, шепчет: "У меня есть молитва: помяни, Господи, царя Давида и его бабушку Степаниду".