Читаем Слуга Божий полностью

Я был в полном восхищении от неё. Честно! Каким образом она так быстро сообразила, что мне нужен мастер мясников? Подумаем, каким тропкой могли идти её мысли: «Мордимер следил за мной по приказу Ракшилеля и выследил. Но дело приняло серьёзный оборот, и Ракшилель, мало того, что не заплатит остаток гонорара, так ещё и попытается покончить с Мордимером за то, что тот не довёл меня до алтаря. Итак, Мордимеру нужна зацепка на Ракшилеля, и эту зацепку он найдёт благодаря мне». Я прямо-таки видел, как она задаёт себе вопрос, что получит взамен.

— Искреннее раскаяние, истинное сожаление и выдача сообщников являются обязательными условиями, Эля, — сказал я серьёзным тоном. — А инквизитор может в этом случае принять решение о неприменении к обвиняемому пыток и сожжении его тела уже после повешения или обезглавливания.

— Да, — ответила она и снова закрыла глаза. — Да, — повторила. — Спасибо тебе.

Я вызвал стражника и велел отвести Элю в камеру.

— Обдумай всё хорошенько, — произнёс я. — Пополудни допрошу тебя в присутствии протоколиста.

Когда я возвращался в Инквизицию, то думал об Эле. Она была интересной женщиной. Холодной и безжалостной, но умеющей признавать поражение. Я почти жалел, что судьба не позволила нам встретиться раньше. Я не мог её спасти. Никто не мог. Ну, может почти никто, ибо, говоря, что даже папа не в состоянии ничего сделать, я сильно преувеличил. Но у епископа Хез-хезрона не было столько власти, чтобы потребовать для неё пожизненного заточения в монастыре. Такой приговор мог вынести лишь папский суд, а до столицы дорога была далека. Впрочем, пока закрутились бы колёса бюрократической машины, никто бы уже и не вспомнил о костре, на котором она сгорела. Что ж… следовало примириться с мыслью, что Эли уже не будет среди нас. Жаль. Как всегда, когда из мира исчезает частичка красоты.

***

Я знал, что слуги Ракшилеля пытаются меня найти, но даже они не могли прорваться сквозь стражу, охраняющую Инквизицию. Но, в конце концов, пришло время, когда это я мог навестить мастера мясников. Я стоял перед дверью с бронзовым молоточком и думал о том, что с моего недавнего визита прошло так немного времени, а каким богатым было оно на события. Я постучал. Минуту внутри царила полная тишина, но, наконец, я услышал шарканье ног.

— Кто? — рявкнул голос из-за двери.

— Мордимер Маддердин, — сказал я.

— Меч Господа, парень! — вскричал кто-то. — Заходи скорей, хозяин ищет тебя по всему городу.

— И вот я здесь, — ответил я.

Вот только, когда открылись двери, я вошёл не один. Меня сопровождало четверо солдат в чёрных плащах, надетых поверх кольчуг, и с обитыми железом дубинками в руках. Слуга, который открыл нам двери, упал, оттолкнутый к стене, а его взгляд был полон ужаса. Так реагирует каждый, когда в его дом входит окружённый стражей инквизитор в служебной форме. На мне была чёрная пелерина, завязанная под шеей, и чёрный камзол с огромным, надломленным крестом, вышитым серебром. Некоторые утверждают, что не следует почитать символ, на котором страдал наш Господь, но они не помнят того, что именно Крестова мука дала Ему силы, дабы сломать перекладины и сойти к врагам с мечом и огнём в руках. Так и я с мечом в руке и огнём в сердце входил в дом богохульника и грешника.

Ракшилель был лишь в ночной рубашке, тапках с затейливо изогнутыми носами и ночном колпаке, конец которого свешивался у него через плечо. Он выглядел забавно, но я даже не улыбнулся.

— Ракшилель Дан? — спросил я. — Это вы Ракшилель Дан, мастер гильдии мясников?

— Ты мне за это заплатишь, Мордимер, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, ибо был достаточно умён, чтобы всё понять.

— Вы арестованы именем Инквизиции, по приказу Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — сказал я. — Взять его, — приказал я солдатам.

— Мордимер! — крикнул он. — Поговорим, Мордимер, прошу тебя!

«Прошу тебя» — в его устах прозвучало интересно. Так интересно, что я показал рукой, чтобы он отошёл со мной в сторону. Мы вышли в сад, и Ракшилель трясся, как холодец. Я уважал его за то, что он не угрожал мне и не проклинал. Он понимал, что раз был арестован с согласия самого епископа, дело является более чем серьёзным.

— В чём меня обвиняют? — спросил он дрожащим голосом.

— Сам нам расскажешь, — ответил я с лёгкой улыбкой. — У нас будет много времени на беседы.

Оба мы прекрасно понимали, что в такой ситуации, как эта, от человека сбегают все сторонники, а враги поднимают голову. А Ракшилель врагов имел немало, и никто не подаст ему руку помощи. Не теперь.

— Десять тысяч, — сказал он.

— Нет, — я покрутил головой, — даже за сто. Знаешь почему?

Он смотрел на меня оглупевшим взглядом.

— Потому что тебе уже нечего купить, а мне нечего продать.

— Тогда почему мы разговариваем? — Всё-таки, в нём тлели ещё какие-то остатки надежды.

— Потому что я хотел знать, как высоко ты ценишь жизнь, и узнал, что всего в десять тысяч. Мир мало что потеряет с твоей смертью.